Москва. Октябрь. Хмурый город.Иду под дождь в одно из утр,Рукой поддерживая ворот,В парк-сад заброшенных скульптур.Здесь кто-то — с самого начала,А кто-то — содран с площадей.Ах, где их только не стояло,Стоящих ныне вдоль алей.Вхожу! Мне нечего боятся!Навстречу мне у входа в сад:Пустой киоск с табличкой «кассаПожалуй, первый экспонат!Вот Лениных немая стаяГлядится в марево небес,А здесь стоит товарищ Сталин,И репрессированных лес…Железный Феликс смотрит востро.Толпой низложен, падал ниц,А утром — капельками слёзыТекли из бронзовых глазниц.Теперь стоит он здесь, болезный,И я подумал ни с того:«И даже Феликс — не железный!»И даже жаль чуть-чуть его.А за забором — город целый,Машин московских нервный рой,Там Пётр, работы Церетели,Как за кладбищенской стеной,Глядит дородным истуканомОн, видно, сильно виноват,Раз водружён на эстакаду,И не допущен к прочим в сад,Где маршал Жуков при параде,Эйнштейн с Нильс Бором на паях,Махатма Ганди в листопадеКрасив, как ласковый монах…Молчат застывшие фигуры Печальный садик — вот ты весь:Такие разные скульптурыЗачем-то собранные здесь.Я у одной — стою, задумчив,И отвести не смею взгляд:На бронзовом кресте могучемСолдатик голенький распят…Любимая, припомни свой восторг.Дождь в рукавах нащупал водостокИ вытекал. И я насквозь промок.И ВатиканСвоих святых отцовУслал на верфи.Мы строилибольшие корабли,То лодочки, то «брёвна собери,И будет плот», и «среди нас, смотри —Сам Пётр Первый».Припомни милая… Ты не припомнишь?.. что же…Пять лет назад я был стократ моложе.Я был Сократ.Погода стала мрачнойС утра. И номера для новобрачныхВсе заняты, и это значит — намПо разным разбредаться номерам.Я вырос в пса. И от того, тем паче,Былой восторг не сможет стать щенячьим,Что я и сам щенком бы стать не смог.Я невпопад припомнил свой восторг!Ах, милая!Ну что всё это значит?Заболеваю вдрызг от перебранок,Иль бросить всё? Опять найти кровать?Нет, лучше я куплю себе рубанокИ буду доскам кудри завивать.Я буду плотник, это лучше, выше,Чем нервно жить в предчувствии войны,К тому ж у них, у плотников, я слышал,Рождаются достойные сыны.Я за работой — и силён, и статен,Я так красив за плотницким столом.Нам Богом был рубанок в руки даден,Чтоб всяк сумел себе построить дом.Всё решено, надену старый фартук(Его в наследство мне оставил дед),Схвачу… Схвачусь! Руками за рубанок! —Мой Буратино явится на свет!Я русских рек верховий и низовийИстаптывал довольно.Испытывал Бетховена ВезувийА нас с тобою — голос колокольныйИ гладкоствольныйПытали. Ты уступчив. Я усталый.Мы утолим над водами ИталииВо-первых — сон.Наш возраст — во-вторых,И третьим — Рим!Мы утолим.Я соберу под флаг,Под белый флаг — полки своих бездомных,Таких как я, забытых, отселённыхГуртом за сто какой-то километр.Я жив ещё среди своих безумий.Считают про меня, что я духовен.А до меня испытывал Везувий —Бетховен!Святое детство въёжилось в букварьИ там заснуло на пяти страницах.Чудак-поэт ушёл грустить в январь,Ему ночами одному не спится.Он бродит среди вьюг и фонарей,Как допотопный сторож с колотушкойУ детских снов и детских букварей,Подставленных под крохотные ушки.О, не вспугните хрупкость детских снов,И тишины святой не потревожьте!Поэт найдёт себе и дом, и кров,А нынче — спит в нетопленой сторожке.Весной и утром встанет рано-рано,Когда в лесу не занялась заря…О, как прекрасно — ма-ма мы-ла ра-му —На солнечной странице букваря!

г. Казань