- Особо не надейтесь, - предостерёг Олег Дмитриевич, - тут вам не евреи в купейном вагоне. Русский человек не рассчитывает, а пьёт сколько может. Если случайно осталось, другое дело.  А похмелиться никто не мешает. Утром и ресторан и станция к вашим услугам.

- Разве можно её воровать, водку, - не унималась Маргарита Павловна.

- Воровать всё можно, - строго возразил Олег Дмитриевич, - если не для баловства, а по делу. А с водкой нельзя делать двух вещей; продавать и проливать. Это как с родиной. Если продашь, то лучше неё что купишь? На этом стояла и будет держаться общественная мораль.

Все призадумались над глубиной изречённой мысли, пока Коля не прервал размышления тихой, но зловещей фразой.

- Я пошёл, - сказал он, обращаясь к заоконному пространству и не встретив возражений, бесшумно выскользнул из купе. Вернулся он довольно скоро, хотя ожидание показалось вечностью.

- Везде пусто, только в одном месте, - прошептал он, показывая литровую бутыль, - спят мёртвым сном, хоть штаны с них снимай.

Однако, наша радость оказалась преждевременной. Только в нижней части бутыли плескалась таинственная влага.

- Быстро в стакан, а бутылку на место, - скомандовал Олег Дмитриевич и добавил на полном серьёзе, - сотри отпечатки пальцев.

Коля выскочил из купе, полируя рукавом бутылку, а мы с сомнением воззрились на граненый стакан. Это было всё наше богатство. Не шибко для четырёх взрослых людей.

- Жаль, нет напёрстка, - с особым значением сказала Маргарита Павловна.

- Напёрстками, - это по-монастырски, а стаканами по-купечески, - объяснил Олег Дмитриевич, - мы будем пить по-воровски.

- Это как? – попытался я уточнить, - по глотку или по очереди.

- Это ты говоришь, по-солдатски, - вежливо пояснил Олег Дмитриевич, - так чифирь пьют. Неинтеллигентно! Превращаешь стакан в какую-то лахудру. По-воровски проще. Кусок хлеба и чайная ложка, вот и весь секрет.

Он покрошил в стакан хлеб и раздал ложечки с железнодорожной эмблемой.

-  Прямо в мозг пойдёт через нёбо. Тут ещё на одно купе хватит, вот увидите. А если чеснок накрошить, то на весь вагон. Но главное, не спешить, а то получится, как сельская уха. Когда торопятся с одной миски. По воровски – это уважительно. Даже тосты говорят. Вот пусть грузин начнёт, он знает.

Олег Дмитриевич торжественно вручил мне ложку с хлебной жижей, будто это был рог тамады. Я взял черенок ложки в кулак, чтобы не оскорблять церемонию оттопыренным мизинцем.

- О чём мечтают в тюрьме? – спросил я попутчиков.

- О воле, - в один голос ответила честная компания.

- А кто это, воля, свобода? – задал я наводящий вопрос, но не услышал ответа,

- Свобода, это женщина, - напомнил я друзьям и продолжил, - за всех женщин и за самую лучшую из них, Маргариту Павловну.

Наша дама расцвела, а я торжественно сунул ложку в рот, и водочные пары вонзились прямо в иссушенный мозг. Друзья и попутчики не просто поддержали меня, а принялись провозглашать такие тосты, будто полжизни провели на грузинских свадьбах и похоронах. Мы помянули живых и мёртвых, поговорили о прошлом и будущем, а в стакане оставалась ещё половина. Между тем, языки стали заплетаться, а сибирская ночь за окном расцвела яркими красками.

Когда я проснулся, светило солнце, а в стакане оставалось на донышке. По вагону бродили привидения с помятыми лицами и мутным взором, и только наше купе не страдало от абстинентного синдрома. Особая энергия переполняла сердца, но к ней примешивалась тихая грусть. Ведь наш Олег Дмитриевич сошел на предыдущей станции.

- Такой интеллигентный человек, а вор. Наверное, долго сидел, - посочувствовала Маргарита Павловна.

- Да вы что? – удивился Коля, - совсем ничего не чуете? Если кто сидел, так это я. Правда недолго, но хватит, чтобы отличить вора от начальника зоны. Какой он вор? Он мент поганый. Хотя мужик стоящий. Такие тоже бывают. Правда, не часто.

---------------------------------------------------------------------------------------

                                         МЁРТВАЯ ПЕДАЛЬ

Я совсем пацаном был, когда получил награду. Сам Каганович вручил и даже поцеловал в закопченную рожу. Оказывается, его вагон был в середине состава. Машинист пришёл, как на свадьбу, но мне ничего не сказал, зато подгонял всю дорогу. Швейцарские, до сих пор работают, но карманные. Потому не ношу, а на задней крышке золотом: «лучшему машинисту». Хотя был помощником, но работал, как зверь. Машинист стоит, пузо чешет, ждёт награды. Отглаженный мундир с белым воротничком и на манжетах запонки. А Каганович ко мне, хотя чёрный, как негр. От Баку до Батуми за восемь часов… Без семафоров домчал бы быстрее. Молодец, знал кому положено. В манжетах уголь не покидаешь.

Я даже спасибо не сказал. Не понял, кто и зачем. Ничего кроме паровозной топки не видел. Дал ему последнюю чурчхелу. Она была и первой. Не успел съесть, даже голода не чувствовал. Только воду пил, как верблюд. Он отломал половину и вторую даёт мне, которая с ниткой. Через год его сняли, а я уже машинистом ездил. Самый молодой на закавказской дороге. Им некуда деваться, золотом по серебру сказано; «лучшему машинисту». Зарплата, как у руководящих работников, форма, талоны на питание и даже комната в министерском доме. Ещё с царских времён остался закон, что машинисту положено жильё для отдыха. Четыре этажа для спецов, а на пятом министерская квартира с лифтом. Только для него, без остановки на этажах. Но если встретишь, обязательно за ручку здоровался, хороший был человек. А я носа тоже не задирал, кидал уголь наравне с помощником.

В электровозах уже не то. Не воспитаешь настоящего машиниста. Он пути не чувствует. Одна забота; не отпускать мёртвую педаль, а мотор сам тянет. Специально придумали, чтобы не врезался, если помрёт. Умерших при мне не было, но спящих сколько угодно. Поставит на педаль колесной башмак и видит сны…

Вся жизнь, как сон. Не успеешь проснуться, бежишь на работу. После работы поел и спать. Даже во сне семафоры, гудки и скорость шестьдесят вёрст в час. Но были разные остановки, перегоны и перерывы в расписании. Даже успел жениться и завести детей. Она по-грузински ни слова и заговорил по-русски, будто так и надо. Оказывается, все слова были в запасе, но не с кем было и не о чём. Не только по домашним делам, но о политике и прочей чепухе. Даже детям помогал с уроками. Она тоже не тормозила. Не успел опомниться, а уже чешет по-грузински, как аракчеевская крестьянка. Я ей по-русски, а она по-грузински.

У меня куча родственников; одного провожаешь, другой на пороге. Зато у неё никого не осталось, всех убили. Сидели, сторожили добро. Не верили, что немцы на такое способны. Хотя, это были не немцы, а свои. Соседи и одноклассники. Им только разрешили и они рады. Родители в школе работали, так их собственные ученики выдали. А она две недели пешком, до фронта. Повезло, что осталась живой, но ни одной фотографии. Ни мне показать, ни самой посмотреть…

Специально ездила. Все соседи живые, здоровые, кроме евреев и тех, кто не вернулся. Кругом обошла; там вазочка, тут книги, а в одной семье даже альбом, но уже с чужими лицами. Нашла бы ещё, но перестали впускать. Мол, никого нет дома. Молодые не виноваты, а старые, которые знают и помнят, морды воротят. Хотела показать фотографии детям. Особенная была семья; курносые блондины и фамилия не такая, чтобы немцы догадались…

Человек ко всему привыкает, но стало тесно, хотя разрешили застеклить балкон. В лоджию поставили отцовскую кровать. После смерти мачехи, пришлось забрать старика из деревни. Там уместилась и кроватка дочери. Надо же присмотреть за больным человеком. Сын спал за ширмой, а письменный стол огородили книжными полками. Чтобы не мешали уроки делать.

Но гостям не скажешь; некуда или негде! Надо не только усадить за стол, но уложить. Вся деревня знает, у кого переночевать в столице. Этот в институт поступает, тот за учебниками приехал, свадьбы, похороны, а в результате - Шанхай. Кто спит на полу, кто на столе, а иногда даже под столом. Бывало, сам шёл ночевать к соседям.