Дальше – хуже. Дети подрастают; друзья, подруги, а пригласить неудобно. Жену из школы вдруг в институт позвали. Значит, к лекциям готовиться надо. Студенты ехидный народ. Не дай бог, унюхают идиш вместо хохдойча.

Стали избегать гостей, а в Грузии это не принято. Научились делать трюк «нет дома», как те гады, что не хотели отдавать награбленное.

Гостей почти нет, а места всё равно не хватает. Одна надежда на советскую власть. Ведь в законах была сплошная справедливость. Жаль только на бумаге. Советский человек имел все права, которые никто не выполнял. Приятно было читать жилищный кодекс. Всем всё положено, но некоторым в первую очередь и даже с преимуществом. Будто про нас писали. Отцу, полагалась отдельная комната, как инвалиду войны, а машинисту подвижного состава – даже две. Жене - отдельное помещение для научной работы и комнаты для детей. Всего получалось не меньше пяти.

Я звонил во все колокола и жена тоже дёргала за свои ниточки. Сначала предложили две комнаты, потом расщедрились на три, но у чёрта на куличках. Затем появились квартиры в хрущёвском доме. Мы посмотрели и поняли; даже если объединить, опять Шанхай получится. Согласились бы на четыре, но не предлагают... Большие квартиры тоже существовали в природе. Но для больших людей или за хорошую взятку.

От начальства одно сочувствие вместо помощи, но просьбы и ходатайства без задержки. Чиновники исполкома уже прятались, а самая толстая папка в жилотделе с нашей фамилией.

Уже думали соглашаться на три комнаты да вдруг удача. Прямо над головой. Освобождается министерская квартира, а новый не желает вселяться. У него квартира в центре города побольше этой.

Уже поздравляют, но на душе тревожно. Последние формальности и зелёный свет на горизонте. Только комиссия и сразу ордер в зубы. Приходят, смотрят, спрашивают - всё, как положено. Как всегда глупые вопросы. Про отдых, здоровье и безопасность на путях. Жена уже локтём толкает, чует подвох, а я отвечаю честно, как есть. Отдохнуть невозможно, на работе смурной. Семафоры в один цвет сливаются. Только под конец понял, что не всё ладно.

Положено выпить за семью, если первый раз зашёл к людям. Скромно, по рюмочке, но для приличия. Говорят, даже в тридцать седьмом не гнушались. Хоть человека на смерть уводишь, а традицию изволь соблюдать!

Эти, ни в какую, уходят с суконными мордами. Только один остался и опрокинул рюмку. «Не волнуйтесь, - говорит, - что ни происходит в жизни, всё к лучшему». У меня от такой мудрости сердце упало. Так оно и вышло. Все молчат, глаза отводят, а в министерскую квартиру уже вселяются. Оказывается, второй секретарь давно точил зубы. В последний момент открыл карты.

Я больше за отца старался. Человек двадцать лет не выходил из дома. Десять пудов, не шутка! Даже если поднимешь, не пронесёшь через баррикады. Хочу перед смертью, говорит, посмотреть на траву и деревья. Там можно было кресло закатить в лифт и гуляй на здоровье. И чтобы лифт для всех жильцов… Жаль, не вышло!

Квартира, пол беды. Вдруг отстранили от работы. После тридцати лет скоростного стажа. По причине безопасности. Нет возможности отдохнуть перед сменой. Сам жаловался и комиссия подтвердила. Гол в собственные ворота! Всё по закону, не подкопаешься. Но с намёком, чтобы не возникал. Дескать, поработаешь в депо, поумнеешь. Жене тоже дали понять... Чтобы на любой вариант было согласие. Вселяйтесь куда скажут и не морочьте голову!

Вдруг вызывают к начальнику общепита.  Смотрю, тот самый философ, что выпил рюмку. Спрашивает про чурчхелу и показывает огрызок. Всех, говорит, обошёл, но не понятно как и откуда.

Грузинская кухня всех лучше, но есть одна слабость. Кондитерские изделия в большом минусе. Одна чурчхела, да и то не лакомство, а дорожный паёк. Мука, виноградный сок и орехи – вот всё что организму надо. Хотя, если сделать с умом, получится лакомство. Сварить пеламуши нехитрое дело, если правильно замешать муку с соком. А вот с орехом всегда проблема. Он должен хрустеть на зубах, а не липнуть, как пастила. Прежде, чем обмакнуть, надо обвалять в сахарной пудре. Чтобы впиталась влага. Вот и вся семейная тайна.

- Ты, - говорит, - на них плюнь. Иди ко мне работать. Через год не квартиру, а собственный дом купишь.

Так и вышло. Но обида осталась. Потому и уехали на старости лет. В этой стране, жена паровоз, но мы тоже не чужие. Во всех русских магазинах моя продукция. От Хайфы до Эйлата. Только привезёшь, уже продано. Говорят; расширяй бизнес. А мне хватает того, что дома делаю. Не ради денег, а для движения. Всю жизнь провёл на колёсах, как усидеть на месте? Везде автобус, но я только поездом. Смотрю в окно и жму на мёртвую педаль, хотя давно её нет.

----------------------------------------------------------------------------------

                                                   МЯГКАЯ ПОСАДКА

О чём только не говорят истинные кулинары, когда судьба их сводит вместе. О вещах низменных и возвышенных. Могут даже воспарить к метафизическим высотам и только одна тема всегда под запретом. Настоящий повар никогда не станет говорить с коллегами о приготовлении пищи. О работе говорят друг с другом только мастеровые и подручные.

Настоящий мастер молчит вдали от пюпитра и мольберта. Ведь сущность истинного искусства невозможно выразить в словах. Секреты творчества спрятаны настолько глубоко, что автор сам не всегда может объяснить, как его руки сотворили шедевр.

В самолёте только специалисты говорят о еде. Остальные слишком заняты процессом перемещения в пространстве. Они молча глотают корм, который разносят стюардессы.

Мы сидели на передних местах там, где полочка для пеленания младенцев. Когда нет кормящих матерей, стюардессы сажают туда симпатичных и приятных людей.

Подтвердить эти качества стоит совсем не дорого, а преимущества весьма значительные. Можно выпрямить ноги, а на полку выложить нормальную еду, взамен самолётного эрзац питания. Кроме приёма пищи, перед нами стояла задача благословить с бокалом в руке то место, куда мы мчались. Ведь известно, что не будет никакой удачи и успехов, если не выпить за это в компании добрых и  приятных людей. На трёх передних сидениях расположился именно такой контингент и от нас зависел успех целого предприятия, куда были вложены большие надежды и деньги. Ведь в грузинском ресторане успех зависит не от смокинга официанта и хрустальной люстры, а только от поварского мастерства.

На полке мы развернули фуршетный стол, где уместили свои скудные запасы. В суматохе и спешке я успел захватить лишь несколько цыплят по шхмерски. Гоча испёк на скорую руку хачапури и лобиани, а Тенгиз соорудил натюрморт из овечьего сыра и мандаринов. Не самое удачное сочетание, особенно в замкнутом пространстве. Впрочем, свою промашку он компенсировал бочонком истинной Хванчкары, из одноимённой деревни.

Стюардессы ещё не успели разнести боржом и леденцы, а у нас уже был сервирован лёгкий завтрак a la fourchette. Первый тост провозгласил Тенгиз. Несмотря на необычные условия заседания, он не отступил от традиции. Хотя советская власть давно опустила значение высоких слов и понятий, первым тостом грузины обычно пьют за мир. Всего в нескольких фразах Тенгиз обосновал преимущества мира и благолепия перед войной и ссорами. Его логическая конструкция была построена по иерархическому принципу. От глобальной политики до семьи и быта. Мы с удовольствием поддержали и дополнили его мирные инициативы.

Пространные тосты слышны там, где плохое вино, а когда Хванчкара испускает рубиновый луч, поневоле звучат краткие речи. Мы разлили по второму стакану и собирались уже выпить за родителей. Но нас прервал высокий субъект в лётной форме.

- Что-то у вас протухло ребята, - сказал он, указывая на закуску и добавил, - отравитесь, мы будем в ответе.

Трудно нанести большее оскорбление работникам пищевого фронта, но мы не обиделись. Именно так реагирует непривычный нос на благоухание сыра гуда. Остальные пассажиры, привычные к запаху кавказского деликатеса, только принюхивались и глотали слюнки.