Дела Робинзона сразу пошли в гору. Сначала его сделали заместителем и вслед за тем, директором центрального ресторана. Тем временем началась перестройка и молодому коммунисту поручили открыть кооперативный ресторан. Это было первое заведение подобного рода и Робинзон прославился во всесоюзном масштабе. У него брали интервью корреспонденты центральных газет, а вскоре стали избирать во всякие государственные и общественные структуры. Ситуация менялась так стремительно, что трудно было уследить за возникновением новых авторитетов и вождей. Тем более никто не замечал, куда деваются старые начальники и как рушатся властные структуры.

Робинзон видел, как великая партия превращается в стадо испуганных баранов. Даже члены ЦК сошли с ослепительной высоты, чтобы прислониться к новым вождям. Бывшие властители судеб, тайно и явно холуйствовали перед уличными крикунами. До Робинзона, наконец, дошло, что надо помалкивать о принадлежности к этой позорной организации. Впрочем, пока не настала мода ковыряться в биографиях друг друга.

Его эрудиция и глубокие познания в партийной истории, неожиданно стали пользоваться большим спросом. Робинзона звали на митинги, где требовалось дать решительный отпор комунякам и сталинистам. Только он мог с цитатами и фактами в руках разоблачить истинную сущность прошлой власти. Однажды, в прямом эфире он положил на обе лопатки главного идеолога издыхающей партии. Даже старые почитатели партийного либерала и знаменитого острослова, признали его поражение. Впервые, аудитория хохотала не над профессорскими остротами, а над цитатами и байками кулинара.

Никто не замечал, что репертуар Робинзона остался без изменений. Просто переменились взгляды и общественное сознание. Кухонные разговоры звучавшие, как восхищение партийной мощью, уже воспринимались, как сарказм и сатира. Все помнили, что в тяжёлые времена партийного гнёта, отважный повар не боялся говорить правду. Оказывается, Робинзон рисковал свободой и самой жизнью, находясь в самом логове коммунистов.

Тем временем, партийные чиновники спасались поодиночке. Большинство рвануло в бизнес, а самые изворотливые продолжили политическую карьеру с новыми лозунгами, портретами и флагами. Только такие, как Джемал Платонович оказались не у дел. В своё время, ему не хватило наглости залезть в долю к кому-нибудь из «красных» директоров, а потом совесть помешала идти в услужение к новой власти. От прошлой жизни остались только бланки и печати. Ведь его удостоили высокой чести хранить знаки и символы партийной власти. Очевидно, до лучших времён. Но жить становилось тяжелее.

Не раз вспоминался конверт с радужными бумажками. Это было единственный раз в жизни и так неудачно. Платоновича душила злоба и чувство горькой досады, что не взял, струсил…. В одну из таких тягостных минут, раздался стук в дверь. На пороге стоял Робинзон с белоснежным свёртком.

- Только что из духовки, - виноватым тоном сказал Робинзон, - я помню, вы любили булочки с корицей.

- С маком тоже, - добавил Джемал Платонович, - если не разучился. А если другие пекут, не надо. Лучше отдай бедным…

- Клянусь мамой, сам, с маком тоже есть. Своими руками, - Робинзон показал пухлые ладони, - У плиты давно не стоял. Как большой начальник. А для вас только сам. Одел куртку, колпак. Как в старые времена…

 - Как только успеваешь, - удивился Платонович, - везде твои рестораны, а ещё в парламенте шумишь. Комиссии, резолюции, интриги. Везде про тебя: телевизор, радио. Утюг боюсь включить, тоже о Робинзоне говорить станет.

- Значит, вы знаете?

- Поневоле знать будешь. Даже глухой и слепой знает…

- Они всё врут! Это шантаж, хотят деньги. Ни одного слова правды!

- Как ни одного слова? Всё правда! В партию вступил, когда перестройка началась. И взятку давал, тоже правда. То, что не взяли, не твоя заслуга. Все побежали из партии, а ты туда.

Платонович забубнил, как кандидат на собрании: «прошу принять меня в передовой отряд… обязуюсь высоко нести знамя… устав и программу партии поддерживаю и одобряю».

- Тсс, тихо, -  испугался Робинзон, - я же за помощью пришёл, а не ругаться. Кто кроме вас поможет? Никто!

- Правильно, - согласился Джемал Платонович, - только я один остался, все разбежались. У меня всё готово. Чувствовал, что придёшь.

Он передал Робинзону папку с грифом горкома партии. Вряд ли какой-нибудь коммунист с таким азартом листал своё личное дело. Впрочем, членам партии проще было заглянуть в книгу судеб, нежели в партийный архив. С радостным повизгиванием Робинзон читал протокол виртуального собрания, где его исключали из партии.

- Читай вслух, - попросил Джемал Платонович, - не протокол, а поэма. Такие вещи про Троцкого и Бухарина не писали. Но каждое лыко в строку! Смотри; агрессивный национализм есть? Есть. Буржуазная демократия? Сколько угодно! Клевета на партию, её лидеров, политбюро. Всё на месте. Даже предательство интересов рабочего класса тебе приписали, хотя не заслужил. Только одного не хватает…

- Чего? – испугался Робинзон.

- Нет партбилета, - Платонович взял папку и отыскал нужный лист, - написано, сдал партийный мандат…

- Партбилет я не дам, - вдруг заявил Робинзон дрожащим голосом.

- А что я положу в личное дело?

- Положи это!

Джемал Платонович увидел пухлый конверт, из которого выглядывали уже не ленинские профили, а портреты американских президентов.

------------------------------------------------------------------------------

                                             КИЛТ

Я ещё не успел заказать выпивку, как сидящий у стойки старичок, изъявил желание угостить меня рюмкой коньяка или виски. "Вот оно! - подумал я с некоторой досадой, - Рассказы о навязчивом гостеприимстве начали оправдываться слишком рано."

Это был период "расцвета застоя", а мой первый визит в Грузию происходил по линии министерства финансов. Такая же бессмысленная командировка, как все прочие, хотя за неё сражался весь наш отдел. Я так и не понял, почему послали именно меня и не ощутил никакой радости от того, что начальство остановилось на моей скромной персоне.

Щуплый старичок был облачён в коричневую тройку музейного покроя и дымил сигаретой в янтарном мундштуке. Он внимательно осмотрел меня и велел бармену: "налить молодому человеку виски или коньяка по его усмотрению". Однако, наткнувшись на мой удивлённый взгляд, тут же добавил: "Если молодой человек позволит угостить его столь крепкими напитками."

В России подобные намёки могли рассматриваться, как явное оскорбление и чтобы пресечь любые сомнения, я дерзко поинтересовался; "а можно и того и другого?" На самом деле, в те времена я был знаком лишь с водкой, да и в этой области не мог считаться экспертом. Что касается коньяка, то он тогда не пользовался популярностью в северных широтах, а виски и вовсе считались чем-то пижонским.

Старикашка открыл рот и застыл в оцепенении, а бармен тем временем уже наполнил коньячную рюмку и заливал коричневой струёй кусочки льда в пузатом стакане.

- Вы хотите сказать, что выпьете виски вместе с коньяком, - старик был явно поражён моим мужественным решением, - вы шутите или серьёзно?

- Не волнуйтесь, - прозвучал мой гордый ответ, - я заплачу за виски или за всё вместе.

- Вы меня не поняли, не в том дело, - старик бросил на стойку сторублёвую бумажку, - просто я никогда такого не видел. Вот уже семьдесят лет я смотрю на пьющих людей и сам занимаюсь этим делом, но чтобы пить это вместе, такое впервые...

Он внимательно проводил взглядом рюмку, золотой струёй пронзившую мой мозг и затем стакан виски, наполненный адским огнём и приступил к своему повествованию.

- Всё человечество, - молодой человек, - делится на две части. Одни пьют виски, а другие коньяк. Имеется в виду не пристрастие или привычка, а психологический тип и строение организма. Человек может быть абсолютным трезвенником и не знать вкуса спиртного, но по природной склонности, помимо своей воли, он принадлежит к одной из названных групп. Дайте ему просто понюхать оба напитка. От одного он скривится и возможно, не сдержит рвотный позыв, а к другому припадёт, как кот к валерианке. Впрочем, как мы сейчас убедились, есть исключения.  Вы всегда так или сейчас впервые? Хорошо, не важно, потом расскажете. А я вам доложу, что эти люди во всём отличаются друг от друга. Разное отношение к жизни, друзьям, женщинам и конечно к пище. Впрочем, и то, и другое – сольные напитки. Никому не придёт в голову смачивать горло коньяком или виски во время еды, тем более закусывать, как это принято после водки. В других языках даже нет такого слова, - закуска. А ведь это основа русской кухни. Питательно, но не вкусно, а если и вкусно, то не почувствуешь. Язык уже ошпарен спиртом. Такого нигде нет, чтобы перед едой производить наркоз полости рта. Говорят, в Америке глотают виски перед обедом, но мне не верится, хотя они тоже порядочные хамы.