Все знали, что Робинзон работает в столовой не ради денег, а только для почёта. Впервые знакомясь с его трудами, посетители поражались цене и качеству. Одно никак не соответствовало другому. Запредельно низкие цены можно было встретить и в других профсоюзных столовках. Но познакомившись с шедеврами горкомовской кухни, все приходили к единой мысли: Робинзону удалось построить коммунизм в своей отдельно взятой столовой. Почему-то, у партработников светлое будущее человечества ассоциировалось с пищевой сферой.

Прошлый заведующий держал цены на стандартном уровне, чтобы не обидеть себя и общепитовское начальство. Однако блюда порой были настолько изувечены, что Робинзон не казал носа из кухни, даже когда его звали для благодарственных отзывов. Не мог же он сказать, что львиная доля исходного продукта была продана налево.

Став хозяином, он радовался каждому новому посетителю, за которым всегда подглядывал из-за стойки. Не было для него большей радости, чем следить за ритуалом посвящения новичков в его кухонные тайны.

Конечно, на одну зарплату невозможно было существовать и тем более содержать семью. Главным источником дохода у Робинзона были частные подработки. Самые роскошные свадьбы и многолюдные похороны не обходились без его участия. Главной персоной за торжественным или скорбным столом были не жених и невеста, не родные усопшего и даже не приглашённые знаменитости, а сам Робинзон и произведения его кулинарного таланта. Только ему было позволено вносить изменения в привычный репертуар. Если он стоял за дирижёрским пультом, то кроме обычных сациви и хачапури, вдруг появлялись  хинкали и бозбаши. Он вовсе не отменял заливной осетрины или шашлыков, но простейшие блюда приготовлены его руками, приобретали особый шарм и шик.

Был у Робинзона только один недостаток, который иногда перевешивал все достоинства. Человек с прирождённым талантом, всерьёз воспринимал всю партийную дребедень и нисколько не сомневался, что коммунисты, действительно ум, честь и совесть эпохи. Подобные лозунги висели в те времена на каждом углу. Все слухи об интригах и мышиной возне в ЦК, он воспринимал, как футбольный болельщик или театральный фанат. Партийные интриганы и мелкие пакостники, были для него героями и стратегами. А если в партийных верхах разворачивалась грызня бульдогов под ковром, он обязательно занимал чью-то сторону и болел за него так, будто решалась судьба любимой команды за выход в финал. Его давно не избирали тамадой даже в скромных застольях. Он начинал нести такую муть, что люди вспоминали тягостные часы армейских политзанятий.

 Со временем, Робинзон стал ходячей энциклопедией по структуре и кадрам республиканского ЦК. Он читал все передовые статьи и не хуже любого астролога умудрялся строить на их основе прогнозы, Какого секретаря сняли, а кого назначили, кто будет инструктором, а кто зав. отдело. Вся эта чепуха как-то умещалась в его голове вместе с архивными данными. Порой, даже старые партийные бюрократы заходили на кухню, чтобы уточнить, кто сидел на той или иной должности при Хрущёва или при самом Сталине. Повествуя о древних персонажах, Робинзон забывал обо всём на свете и под горячую руку, мог запросто переперчить или недодать соли.

Была у него одна мечта, о которой не догадывались даже самые близкие люди. Всё человечество Робинзон делил на две части, как было принято в первые годы советской власти: На жалкое стадо беспартийных и высшую расу – членов партии. Любой, даже самый некудышний обладатель партийного мандата, был для него существом высшего порядка.

Вступить в партию в его ситуации, было вполне реально, но Робинзон не осмеливался даже заикнуться о своей мечте перед партийным начальством. Ему часто снился многосерийный кошмар, в котором бюро отклоняло его кандидатуру по пустяковым причинам. Вроде расстёгнутой ширинки или подгоревших котлет. Самым страшным кошмаром, было исключение из партии. Он стойко терпел позор и поругание, но не признавался в принадлежности к беспартийному племени. А когда требовали сдать партбилет, спасался бегством. Обычно, в этот момент жена его будила и просила сдать, наконец, этот вонючий мандат, иначе соседи причислят ночные вопли к семейному скандалу и вызовут милицию.

В эпоху больших похорон, когда Андропов решил припугнуть разболтанные кадры, Робинзон набрался наглости и подошёл к заведующему организационным отделом. Джемал Платонович сидел в кабинете и задумчиво вкушал чахохбили. Его мысли были заняты серьёзной проблемой, которая не поддавалась законам формальной логики. С одной стороны, надо было худеть, а с другой, хотелось отведать кучмачи, которое очень хвалили. Зав. столовой, казалось угадал его мысли, но подал столько деликатеса из индюшачьей печёнки, что хватило бы на весь отдел.

- Что происходит, Платонович, - спросил Робинзон дрожащим голосом, - действительно будут менять партийные кадры.

- Давно пора, - ответил зав. отделом, ругая себя за слабоволие, - нет настоящих членов, кончились. Остались одни коммерсанты! –Платонович набил полный рот и замычал от удовольствия, - Слыхал? Берут с людей деньги за приём в партию. Вот ты бы отдал пять тысяч за партийный билет?

Зав. отделом не вымогал взятку, а говорил о коррупционном скандале в партийной прессе. Однако, утром его ждал сюрприз в виде пачки ассигнаций, соответствующей названной сумме. Бледный Робинзон с раннего утра сидел в приёмной. Иногда он баловал членов бюро свежей выпечкой и Джемал Платонович не обратил должного внимания на пухлый конверт. Просто сказал спасибо и успел заметить странно блеснувший взгляд возбуждённого кулинара. Секретарша принесла чай, а чревоугодник закрыл глаза и поднёс конверт к носу. Деньги не пахли...

В партийных сферах всегда брали на лапу и немало, но только не в организационных отделах. В этой структуре, за годы неустанных трудов зарабатывали лишь почётную старость и геморрой. Платонович ещё со времён комсомольской юности мечтал о хлебном месте, но портить на старости лет партийную биографию не имело смысла. Тем более, что принесённая пачка весьма смахивала на милицейскую приманку. Вдруг, он ощутил всю глубину грозящей опасности и мысленно даже хлебнул грядущей баланды. Платонович пулей вылетел из кабинета и помчался к Первому секретарю.

 По всей стране шла облава на коммерсантов и взяточников. Андропов обновил старый лозунг о чистоте партийных кадров и спец. группы отлавливали начальников всех рангов по баням и ресторанам. Партийные комиссии ходили по квартирам руководящего состава и проверяли бытовые условия. Речь не шла об их улучшении, а только о выявлении излишеств. Того, что называется; жизнь не по средствам. Была очень подходящая атмосфера, чтобы загреметь в кутузку надолго и прочно.

Робинзона позвали к Первому только после обеда. К тому времени, в кабинетах уже затихла беготня и прекратился тревожный шорох. Впервые за годы работы, его почтили рукопожатием. Разговор, как водится у истинных коммунистов, зашёл на посторонние темы и плавно вырулил на главный вопрос. Сам Первый предложил написать заявление и пообещал личную рекомендацию. Только при выходе из кабинета, Робинзону напомнили о «забытом» конверте.

В другое время ему бы не поздоровилось. Взятки давно стали привилегией, а избранное сообщество, строго оберегало себя от чужаков и выскочек. Любой нарушитель правил коррупционной иерархии, подвергался публичному наказанию.  Однако, в тревожную пору не следовало делать лишних телодвижений. Мало ли непредсказуемых идиотов числятся в членах партии? Пусть станет одним больше!

Робинзона приняли кандидатом на первом же бюро. На радостях, он потратил едва ли не больше, чем было в злополучном конверте. В Грузии могли праздновать что угодно, кроме приёма в партию. Такие вопросы обсуждались только в интимном кругу, обычно вполголоса и, как правило, в оправдательной интонации. Но Робинзон ликовал и не слышал слов осуждения. Все понимали; таковы правила игры в этой стране. А если человек решил шумно отпраздновать подобное событие, никто не откажется от приглашения. Стоит накрыть стол,  созвать гостей и опытный тамада сразу свяжет причину застолья с Родиной, семьёй и саблей Георгия Саакадзе.