— Но почему ты говоришь, что они были не люди?

— Потому что… — Нина снова покачала головой. — Они больше не выглядели по-человечески. Они выглядели… вроде людей? Но только не совсем. Что-то в том, как они двигались, как смотрели на нас. Как будто мы были детьми. — Она глубоко вздохнула. — Беролс’ Анна, когда она заговорила… ее голос влазил к тебе в голову. Она сказала три вещи. Она сказала — оставить их в покое. А потом она сказала… — Нина нахмурилась.

Ваня ждала.

— «Мы отдались миру», — сказала Нина. — Вот что она сказала, слово в слово. И третье: «Мы скоро придем к вам на помощь».

— И что вы тогда сделали? — спросила Ваня.

— А что мы могли сделать? Никто не захотел входить внутрь. Мы вернулись домой. Комитет заставил нас поклясться хранить тайну. О любом, кто расскажет про случившееся, позаботятся и вышлют. Комитет боялся, что если другие прослышат о том, что произошло, они попытаются сделать то же самое — они попытаются вырваться наружу. Или что разговоры о случившемся распространят идеи Анны. Это дестабилизирует колонию. Поэтому, когда мы вернулись домой, кто-то поджег развлекательный центр, и они состряпали официальное объяснение, что пропавшие без вести погибли в огне.

Нина прокашлялась.

— Я тебе рассказываю это только для того, чтобы до тебя дошло. Ваня, ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы все вокруг было такое, как сделала у себя Беролс’ Анна?

— Но, может, у них там дела идут неплохо, — пробормотала Ваня.

— Они перестали быть человеческими существами! Ты что, не хочешь больше быть человеком?

Ваня отвела взгляд. Ее подмывало сказать «да», но она остановила себя и вместо этого покачала головой.

Нина осушила свою чашку.

— Ну, вот и все. И с тех пор, как это произошло, поддерживать порядок стало труднее — просто посмотри на озеро. Может быть, потому, что нас стало меньше. Или потому, что из-за того, что сделала Беролс’ Анна, что-то изменилось. Не знаю. Но мы не можем позволить себе быть расхлябанными, как, похоже, подраспустились в Эссре. Конечно, есть такие, кто расслабился. Достаточно пятнадцати лет, чтобы люди начали забывать. И детям об этом не говорят. Им следует верить в пожар.

Нина снова наполнила свою чашку. Она выговаривала слова нарочито отчетливо, как случается с сильно набравшимися людьми.

— Может быть, Ивар все еще был бы с нами.

— Что?

— Может быть, Ивар все еще был бы с нами. Если бы люди все-таки следовали правилам, тогда ничего бы не разваливалось. Может, эта камера не рухнула бы.

Нина всхлипнула и вытерла щеки ладонью. После она уставилась на Ваню налитыми кровью глазами.

— Я не хочу, потому что ты мне дорога. Но я сообщу о тебе, если мне придется. Обещай, что мне не придется.

— Я обещаю, — сказала Ваня.

Нина опустила голову Ване на плечо. Вскоре ее дыхание стало ровнее и глубже. Ваня поймала ее чашку за миг до того, как она выпала из Нининой руки.

Она долго лежала без сна рядом с обнявшей ее за плечи Ниной. Ваню преследовало серое лицо Ивара. Не могла Нина быть права. Ивару было больно потому, что комитет загнал его в подземелье, потому что они не позволили ему жить так, как он хотел. Не из-за того, что он увидел, когда обвалился туннель.

Когда Ваню наконец затянул сон, она оказалась в пещере с машиной. Люминесцирующий лишайник украшал поверхности белым с зеленым. Повсюду стояла тишина. Хлюпающий шум капель прекратился. А потом двигатель с пронзительным стоном ожил. Колесо с треском оторвалось от сталактитов и медленно начало вращаться. Лишайник и минералы рассеялись, словно облако.

Ей не удалось рассмотреть, что приводит в действие машина.