Стихший грохот трескающегося льда словно оставил после себя в воздухе некое гудение — почти неслышное, скорее ощущение, чем звук. Нина все еще лежала в постели Ивара. Когда Ваня присела на край кровати, Нина отвернулась лицом к стене и натянула одеяло на голову. Ваня спустилась на кухню. Там было зябко, как-то просторнее и пустыннее, чем раньше. Ваня сварила кофе и кашу — чересчур много каши, ведь Ивару она уже не требовалась. Ваня наполнила две миски, а остальное оставила остывать на кухонной стойке.

Нина не отреагировала, когда Ваня поставила на ее стол миску и чашку с кофе. Ваня съела свою кашу на кухне, помыла посуду и села обратно за стол. Стояла плотная тишина, не считая того низкого гула, в который никак не удавалось толком вслушаться. В конце концов пришло время убрать остатки еды в холодильник и идти на работу.

В середине утра явилась уборщица с ведром и стопкой хорошей бумаги. Она коротко поздоровалась с Ваней и без приглашения зашла за стойку. Здесь она вынула из ведра кисть и мазнула по стене, потом бросила кисть обратно в ведро, полистала бумажки и пришлепнула одну из них в середину липкого месива на стене. Она проследовала вокруг стойки регистрации к лицевой ее стороне, повторила процедуру и вышла, не сказав больше ни слова.

ЭТА ПАМЯТКА ОПИСЫВАЕТ:

МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ОФИС — РЕГИСТРАЦИЯ И АРХИВ

Отдел регистрации занимает общую площадь 34 квадратных метра. Помещение оборудовано одной (1) стойкой регистрации с ящиками, двумя (2) письменными столами, шестью (6) полками для хранения и тремя (3) офисными стульями. На полках для хранения находятся различные канцелярские принадлежности (см. отдельный список содержимого), две (2) пишущие машинки, одна (1) копировальная машина, а также руководства, журналы учета и т. д. (см. отдельный список содержимого). Лестница в архив отдела регистрации оборудована дверями с обоих концов и имеет восемнадцать (18) ступенек стандартной высоты. Архив содержит двадцать (20) шкафов для документов с ящиками для хранения архивных материалов (см. отдельный список содержимого). Одна (1) дверь безопасности из архива ведет в Защищенный архив (см. отдельный список содержимого).

Бумагу, чтобы напечатать новый текст поверх, обесцвечивали впопыхах. Ваня различала кое-где бледные остатки слов, заполнявших раньше страницу: «любимая», «ожидая», «моей». Любовная поэзия. Ваня обошла стойку, чтобы рассмотреть другую памятку. Между новыми буквами смутно просматривалась часть строфы из детского стишка. Это были страницы из конфискованных библиотечных книг. Очевидно, вот для чего — в том числе — комитету понадобилась вся хорошая бумага: для описей.

С лестницы, ведущей в офисы, послышались бойкие приближающиеся шаги. Из-за угла выскочила курьерша в сером комбинезоне с туго заплетенными косами, остановилась перед Ваней и призвала к вниманию.

— Доброе утро! — выпалила она. — Я пришла, чтобы объявить, что комитет ввел дополнительные вечера отдыха! Каждый третьедень в восемнадцать часов все горожане будут посещать свои центры досуга, чтобы принять участие в увлекательных играх, викторинах и групповых беседах! Ура коммуне Аматки!

— Ура! — ответила Ваня.

Курьерша повернулась на каблуках и промаршировала на улицы колонии. Вслед за ней по коридору к выходу повалил рой энергичных мальчиков и девочек в одинаковых комбинезонах.

Ваня пощупала памятку на стене. Эти дети, вероятно, понятия не имели, с чего внезапно объявились два развлекательных вечера в неделю. Но в комитете какое-то время уже должны были знать.

Когда Ваня пошла взглянуть, что с Ниной, та сидела в постели. Тарелка с овсянкой была все еще полна, но чашка кофе — выпита. Когда Нина заговаривала, ее голос звучал ясно, но монотонно, ее глаза устремлялись куда-то вдаль. Приходил кто-то из клиники, чтобы выяснить, почему Нина не вышла на работу; ей дали недельный отпуск по личным обстоятельствам.

— Мне надо сходить увидеть Ивара, — сказала она. — Они оставляют тела до переработки только на сорок восемь часов. — Ее глаза впервые остановились на Ване. — Ты не сходишь со мной? Прямо сейчас?

— Конечно. — Ваня подобрала свитер и брюки, которые Нина скинула на пол не то ночью, не то днем. — Рубашка, брюки. Сначала тебе нужно чего-нибудь поесть.

Нина оделась, последовала за Ваней на кухню и механически поела разогретой каши, которую поставила перед ней Ваня. Справившись с половиной тарелки, она поднялась на ноги.

— Идем. — Она надела куртку не застегивая и большими шагами вышла на улицу.

Ивар лежал на каталке. Его завернули в белый саван, оставив открытой только голову. Нина села на табурет рядом с каталкой и стала просто смотреть на него. Ваня осталась в дверях. Бритта однажды сказала ей, что в мертвых людях нет ничего страшного: они просто выглядели так, словно спали. Когда Ваня вытащила Ивара из воды, она еще могла сказать, что это был Ивар, но он не выглядел так, словно спал. Он выглядел так, словно умер. Ивар без Ивара внутри. Вещь на каталке была даже не Иваром, а просто предметом, немного на него похожим.

Нина судорожно вздохнула и погладила труп по щеке.

— Что я скажу девочкам, Ивар? Что я должна им сказать?

Когда в следующий седьмодень станут выкликать имена недавно умерших, имени Ивара среди них не будет. Никто не посвятит ему минуты молчания. Лишение жизни, своей или чужой, было самым предательским поступком из всех; каждая потерянная жизнь ставит под угрозу выживание колонии. Убийцы больше не были гражданами. Ивара отправят на переработку, а потом он исчезнет, его сотрут.

— Скажи им, что произошло, — сказала от дверей Ваня. — Они заслуживают права знать.

— Ты думаешь, они захотят жить с этим? С тем, что их отец совершил самоубийство?

Ваня подошла на несколько шагов ближе.

— Нет, — тихо сказала она. — На самом деле виноват был не Ивар. Ты знаешь, чья тут вина.

Нина приложилась головой к краю каталки.

— Твоя взяла. Я расскажу тебе все.

На этот раз у них был Дистиллят Номер Два, слегка покрепче. Они засели в комнате Ивара, прикрыв дверь и свернувшись на его кровати. Нина все еще не позволяла Ване дотрагиваться до нее. Она опрокинула полную чашку, прежде чем заговорить.

— Я это все тебе рассказываю, чтобы тебе стало ясно, — начала Нина. — И мы никогда больше об этом не будем вспоминать.

Ваня кивнула.

— И после того, как я закончу, — продолжала Нина, — никаких вопросов, никаких обсуждений — ничего. Понятно?

— Понятно.

Нина налила себе еще алкоголя.

— Мне было девятнадцать. Я только что получила диплом медсестры. Сотня человек исчезла в одночасье. Пуф, и нет. Кто-то оставил в офисе коммуны манифест, подписанный Берольс’ Анной. Я помню, она как раз закончила цикл «Теплицы», ее за это наградили. Итак, каким-то образом ей удалось организовать всех этих людей, и никто не подозревал. Я понятия не имела, что происходит. Из моих знакомых понятия не имел никто. Но каждый знал кого-нибудь из тех, кто исчез.

— Что говорилось в манифесте?

— Не знаю подробностей. Его не показывали коммуне. Тем из нас, кто отправился в экспедицию, сказали немногое — ровно столько, чтобы мы были подготовлены. В нем говорилось что-то вроде того, что они собираются основать новую колонию, и что это будет почему-то более жизненно. Что они все сделают правильно. Но народ в Аматке про манифест не знал. Сначала мы слышали только то, что люди исчезли, но не знали почему. Люди запаниковали. Ходили слухи о разном, вроде коллективного самоубийства или какого-то похищения. Потом, через несколько дней, меня вызвали — идти с экспедицией. Вот тогда я и узнала. Комитет решил, что мы не можем позволить себе потерять такое количество граждан, поэтому, даже если они предатели, их следовало вернуть домой.

Нина на мгновение уставилась в пространство.

— Мы их нашли не сразу. — Она отхлебнула из чашки. — Мы целыми днями тряслись на вездеходе. И знаешь, так далеко от Аматки еще никто не был. Мы так боялись, что с нами что-нибудь случится. Мы отправились в объезд озера. Вокруг совсем ничего, только вода с одной стороны и тундра с другой, но все равно было страшно. Потому что оно не кончалось, понимаешь ли. Просто продолжалось и продолжалось. — Нина жестикулировала свободной рукой. — Все совершенно непримечательное, насколько видит глаз. — Она снова долила в чашку и выпила половину, вздрогнула, затем похлопала себя по груди. — А потом мы это увидели. Оно походило на дыру в небе, и увеличивалось пока мы подъезжали. А когда мы приехали… Я думала, что же это было, я не знаю, что это было. Мы остановились, но только и сидели в машине и глазели, как дети малые. Потом кто-то сказал: «Там есть дома». И точно, были, прямо под дырой. Это выглядело, как что-то вроде колонии — кольцо из домиков и офис коммуны. Мы надели наши защитные костюмы, самые супербезопасные, с забралами и всем таким, и вышли из машины. Это было похоже, ну, на пузырь. Нет, не пузырь. Но небо там было другое, прямо над домами. В небе светили огни. Мне нужно в туалет

Нина резко встала и спустилась вниз. Когда она вернулась, ее лицо раскраснелось, а дыхание отдавало кислым. Она отмахнулась от обеспокоенной Вани и снова наполнила чашку.

— Значит, тогда мы вылезли из машины, и начальница экспедиции пошла первой. Она подошла к границе поселка. Мы — остальные — стояли и смотрели.

— Ты сказала, оно выглядело, как что-то вроде колонии?

Нина покачала головой.

— Они расписали стены фресками. Ни слов, ни пометок. Вместо них рисунки с несуществующими штуками. Повсюду.

— А люди?

Нина на мгновение притихла.

— То, что мы там видели, это были не люди. Она, эта Беролс’ Анна, подошла к нам. Во всяком случае, так оно себя называло. Оно, она подошла к этой самой стене. Она не переходила на нашу сторону, но мы ее прекрасно слышали.