Книжные полки в библиотеке были переставлены, чтобы лакуны не так бросались в глаза. Евген сидел за столом и заполнял учетные карточки. Когда Ваня вошла, он поднял глаза и сдержанно улыбнулся. Он уже выглядел не настолько опустошенным.

— И снова здравствуйте, — сказала Ваня.

— Добро пожаловать обратно, — отозвался Евген. — Как у вас идет с номером семь?

— Очень нравится.

— Подержите пока стихи у себя. Они становятся все лучше с каждым перечитыванием.

— В прошлый раз я забыла их как следует зарегистрировать. — Ваня положила книгу на стол.

— Верно-верно. — Евген достал библиотечную карточку из кармашка под обложкой и что-то написал на ней.

— Вы читали что-нибудь из ее других стихов? — спросила Ваня.

Евген поднял взгляд.

— Каких других стихов?

Ваня замялась.

— Я слышала… Я слышала, что она писала и другие стихи.

Евген повертел библиотечную карточку в пальцах.

— Ничего такого не публиковалось, — сказал он в конце концов. — Кроме гимна.

— Гимна?

— Да. Но его не принято считать частью ее работ. — Евген пожал плечами. — Могу вам показать.

Он прошагал к стеллажу на другой стороне комнаты и вытянул тонкий буклет:

— Вот.

На буклете значилось «Книга песен лучших поэтов Аматки». Евген раскрыл его, перевернул пару страниц и протянул Ване. По форме это была речевка: солист затягивает, хор ему отвечает.

Мы избрали комитет

чтоб заботился о нас

Благодарны мы ему

за спокойствия дары

Благодарны мы ему

за надежные бразды

Благодарны мы ему

что указывает нам

Как нам жить

как нам жить

Мы за то благодарим

наших рулевых

Ваня взглянула на Евгена.

— Он кажется несколько… — начала она, — …саркастичным?

Евген натянуто улыбнулся.

В комнате воцарилась неловкая тишина. Несколько раз Евген, казалось, собирался заговорить, но останавливал себя.

— Послушайте, — сказала в концов Ваня. — Я хотела поинтересоваться, нет ли у вас какой исторической информации о… о гигиеническом обиходе?

Евген моргнул.

— Гигиеническом?

— Да. Потому что здесь я, собственно, в командировке — от гигиенической компании. И я думала, что, может быть, у вас нашлись бы какие-нибудь книги или документы о вещах подобного рода.

Евген на несколько секунд уставился в пространство, затем сказал:

— Гигиена… нет, никаких книг нет. Но есть подшивки писем. — Он встал, обошел свой стол и направился к двери в дальнем конце комнаты. — Идите за мной.

Они пришли в длинную узкую комнату, почти что коридор. Полки, бегущие вдоль стен, были уставлены аккуратными рядами серых коробок. Ваня прошлась вдоль полок. На коробках не виднелось пометок «КОРОБКА» — только годы и тематика на шероховатой поверхности.

— Откуда взялись эти коробки? — спросила она. — Неужели?…

Евген кивнул:

— Хорошие коробки. Они здесь были с самого начала.

Он вытянул коробку и вручил ее Ване.

— Что это? — Ваня выпрямила руки, чтобы ухватить коробку получше.

— Письма и дневники. Кое-кого из людей, что пришли мне на ум.

— Вы знаете этот архив на память?

Евген потянулся за другой коробкой.

— Я сортирую все документы, которые поступают, когда кто-нибудь умрет. Все биографические тексты должны сохраняться.

— Но вы же не всегда здесь были, правда? Откуда вы знаете о них так много?

— Мне нравится читать. — Евген качнул своей коробкой в сторону двери.

Он поставил коробку на стол посреди библиотеки, Ваня поставила свою поверх той. Евген достал из кармана пару тонких перчаток и протянул ей.

— Как я уже сказал, письма и дневники, — сказал Евген и открыл первую коробку. — В этой письма некоего Кеттунс’ Даниэля. Он часто писал брату в Эссре о какой-то экземе, которой он болел. Его брат отослал письма сюда пару лет назад, после смерти Даниэля. — Он указал на другую коробку. — В этой — записи и письма первопроходцев. Некоторые из них упоминают о… э-э, телесных проблемах.

— Это ведь бумага, все это? — спросила Ваня. — Хорошая бумага?

— Она самая. И я не дам комитету ей завладеть. — Евген скорчил рожу. — Пока что.

— Это хорошо.

— У меня в термосе есть кофе, — сказал Евген. — Если вам вдруг захочется.

Ваня улыбнулась ему. Он осторожно улыбнулся в ответ и снова сел за стол. Потом слышался только скрип его карандаша по учетным карточкам.

Как и сказал Евген, Кеттунс’ Даниэль адресовал все письма брату, Викунс’ Тору в Эссре. Самое старое письмо он написал десять лет назад, последнему было три года. Даниэль писал примерно по письму каждые два месяца и почти исключительно о состоянии своего тела.

Дорогой брат!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Здесь в последнее время дела обстоят тяжеловато. Экзема и все такое усиливается. Я как можно меньше умываюсь и натираюсь жирным кремом, но она продолжает распространяться. Врач говорит, что это не псориаз, но мне кажется, что это он и есть. Я читал об этом в библиотеке. Меньше купайтесь и продолжайте увлажнение, — вот что мне говорит доктор. Считается, что я должен принимать ванну только раз в две недели, а в остальное время просто протираться намыленным куском ткани. Врач говорит, что интимное мыло — самое лучшее, но мне не нравится запах. И потом, я должен пользоваться жирным кремом. Я его втираю и втираю, но только чувствую себя сальным. Крем всего лишь ложится поверх сыпи. Ну, хватит об этом.

Ваня перелистывала странички. Подробные описания гигиенических процедур Даниэля, его суждения о различных мылах и кремах, его размышления о себе. Он нигде не упоминал об ответах брата. Но с экземой неизменно становилось все хуже.

Что ж, я не знаю, что делать. Ничто не помогает. Эта корка экземы уже на обратной стороне коленей, на спине и на сгибах рук, она перешла мне на голову. Кожа кажется ломкой и болит, когда я ее трогаю. Короста на коже черепа чешется и шелушится. Врач говорит, что это может быть психосоматическая реакция. Он хочет сказать, что я истерик. Он не сказал «истерик», но я-то буквально слышу, что именно это он думает. Он спросил меня, как я себя чувствую. «Прекрасно, — сказал я, — если не считать экземы». Я не хочу туда больше возвращаться. Когда мне приходится показывать им все свои недостатки и болячки, я себя ощущаю таким маленьким. Вроде как я плакса. Мне почти жаль, что у меня не сломана нога или что-нибудь в этом роде, потому что тогда, по крайней мере, со мной было бы определенно что-то не так. Тогда они могли бы сказать: «у вас сломана нога», и ее поправить.

Даниэль перебрал различные методы лечения: его отправляли в клинику на цикл теплых грибных припарок. Он пробовал диету, из которой поочередно исключались грибы, корнеплоды или бобы. Ничего не выходило. Его суставы и мышцы начали болеть. Он писал все реже и реже.

Я просыпаюсь рано утром и просто лежу, не зная, что мне с собой делать. Я думаю о временах, когда мы были маленькими и играли на железнодорожных путях. Ты помнишь, как мы клали вилки и ножи на рельсы и ждали, когда поезд их расплющит? Мы прождали весь день. Никакого поезда не видать. Мы ошиблись с днем. Но ты говорил про то, чтобы однажды сесть в этот поезд, доехать через тундру до Эссре и стать там кем-то особенным. Надеюсь, ты стал кем-то особенным. Думал я и о другом. Другое воспоминание:

Остальная часть письма отсутствовала. Ваня пролистнула страницы. Письмо на дне коробки насчитывало нескольких коротких строк. Оно датировалось несколькими месяцами после предыдущего.

Теперь стало совсем тяжело. У меня больше нет работы. Говорят, я слишком болен, чтобы работать. Все, чем я занят — это сижу дома и смотрю в окно. Я думаю о тебе. Почему ты не ответил?

— Простите, — громко сказала Ваня. — Вы не знаете, что случилось с Даниэлем? От чего он умер? Потому что он ведь умер не от экземы, да?

— Я хорошо это помню, — отозвался из-за стола Евген. — Он лег под автоматический поезд. Люди об этом говорили несколько месяцев.

Ваня открыла следующую коробку, в которой лежали заметки, принадлежащие перу разных людей. Бумага была тонкой, часть листов — вовсе хрупкими. От документов пахло сухостью и плесенью одновременно. Она листала журналы записей, письма, немногочисленные дневники. Большую часть составляли письма. Кое с чем Ване повезло: инженер в письмах обсуждает с коллегой разработку продукции коммуны, врач в дневнике прохаживается по чрезмерному использованию мыла. Через какое-то время она заметила у своего локтя чашку с кофе. Дневник врача внезапно обрывался, последнюю треть вырвали.

Нижнюю треть коробки заполняли письма от некоей Дженни. Дженни была первопроходцем — не только заселяла Аматку из Эссре, но и родилась с той стороны, до колонизации. Она детским размашистым почерком писала письма матери.

Из первого письма Ваня узнала, что мать Дженни не участвовала в колонизации. Дженни все равно ей писала, чтобы сохранить о ней память. Она подробно описывала колонизацию, рисуя свою жизнь: долгие поездки на неудобных сиденьях в вагонах, которые ломались один за другим; временные лагеря; «упорный умственный труд» по строительству Аматки. Ниже этого специфического упоминания страницу просто разрезали пополам. Когда письмо продолжилось, Дженни жаловалась на отсутствие вещей первой необходимости и на то, что им приходилось месяцами обходиться без элементарной гигиены и медицинских припасов.

Я так устала стирать прокладки для месячных. Я устала от прокладок из ткани и неприятного запаха у людей изо рта. Было бы так замечательно хоть раз попользоваться одноразовой прокладкой или — о роскошь — тампоном! И почистить зубы.

Ваня приметила слова «одноразовая прокладка». В этом письме тоже не хватало нескольких страниц. Наконец она встала, чтобы размять спину. В животе ощущался смутный дискомфорт. Она, должно быть, проголодалась.

— Нашли что-нибудь? — спросил из-за стола Евген.

— Да, довольно много. Но в некоторых местах не хватает страниц.

— Это значит, что их отредактировали.