Фейра

— Ну, все прошло лучше, чем я думал, — признался Рис после того, как все ушли, откинув голову на подлокотник большого дивана. Неста и Кассиан вернулись в Дом Ветра, где моя сестра обещала найти способ начать поиски Страшного Клада. — Несмотря на ту катастрофу с Элейн и Нестой, — сухо добавила мой мэйт.

Я вернулась после разговора с сестрой о ребенке — мальчике — и обнаружила Риса, развалившегося на диване, закинув руку на глаза, очевидно нуждающегося в минуте покоя после того, как он пережил буйный восторг Кассиана и Азриэля.

Я плюхнулась на диван рядом с Рисом, приподняв ноги, чтобы пошевелить ими.

— Элейн показала зубы, — заметила я. — Я этого не ожидала. — Или то, что она сказала о своей затянувшейся травме. Я имела в виду то, что обсуждала с Нестой… сколько раз я сосредотачивался исключительно на своем ужасе во время страданий Элейн?

Рис наблюдал за мной из-под полуприкрытых век-портрет праздной грации. Но он осторожно спросил:

— Как ты к этому относишься?

Я пожала плечами, откинув голову на подушки.

— Веню себя. Она направила все это на Несту, но я тоже этого заслуживаю.

Мы с Элейн сблизились с тех пор, как закончилась война с Хэйберном. Правда, я, может быть, никогда не выпью с ней так, как с Мор, а иногда и с Амрен, но… Ну, с появлением ребенка я все равно не смогу пить. И хотя я никогда бы не побежала к Элейн первой с проблемами или за советом, у нас было мирное, дружеское взаимопонимание. Я находила ее приятной собеседницей.

Интересно, обиделась бы она на такое суждение? Я бы, конечно, обиделась.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы Элейн так себя вела?

— Нет, — я прикусила нижнюю губу. Взгляд Риса проследил за этим движением. — Я имею в виду, что она была храброй, когда это было необходимо, но она никогда не была агрессивной.

— Возможно, ей никогда не давали такой возможности.

Я резко повернула к нему голову.

— Ты думаешь, я не даю ей дышать?

Рис поднял руки.

— Не ты одна. — Он задумчиво оглядел кабинет. — Но мне интересно, неужели все так долго считали Элейн милой и невинной, что она почувствовала, что должна быть такой, иначе она разочарует вас всех. — Он вздохнул, глядя в потолок. — Со временем и в безопасности, возможно, мы увидим, как проявится другая ее сторона.

— Это звучит близко к тому, что говорила Неста о том, что Элейн наконец-то стала интересной.

— Иногда Неста не ошибается.

Я сердито посмотрела на Риса.

— Ты думаешь, Элейн скучная?

— По-моему, она добрая, а я в любой день оценю доброту выше гадости. Но я также думаю, что мы еще не видели всего, что она может предложить. — Уголок его рта дернулся вверх. — Не забывай, что садоводство часто приводит к чему-то хорошему, но это включает в себя грязные руки по пути.

— И истезание шипами, — задумчиво произнесла я, вспоминая утро прошлого лета, когда Элейн вошла в дом, ее правая ладонь кровоточила из нескольких порезов из-за розового куста, который проткнул ее перчатки. Шипы воткнулись в ее кожу, оставив острые занозы, которые мне пришлось вытаскивать.

Я не осмелилась упомянуть, что если бы на ней были заколдованные перчатки, которые Люсьен подарил ей в день последнего Солнцестояния, их бы вообще ничто не проткнуло.

Я вздохнула, рассеянно потирая все еще плоский живот.

— Давай сосредоточимся на помощи одной сестре, прежде чем приступим к другой.

— Согласен, — протянул Рис.

Я пригвоздила его взглядом.

— Тебе действительно нужно было одарить Несту этим убийственным взглядом?

Он сел, выражая невинность.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, дорогая Фейра. — Он наклонился, и воздух на мгновение замерцал, когда щит вокруг меня исчез. Его губы коснулись моей щеки. — Я бы никогда так не поступил. Ты, должно быть, думаешь о своей второй половинке.

— Да, жестокий, чересчур заботливый и полубезумный. — Я улыбнулась, когда он поцеловал меня в подбородок, потом в шею. Пальцы на ногах подогнулись.

— Жестокий? — Рис промурлыкал это слово, прижимаясь к моей коже. — Ты ранишь меня.

Я позволила ему уложить меня на подушки, наслаждаясь его весом, когда он приподнялся на локтях.

— Ты выглядишь счастливой, — сказал он, его улыбка была мягкой и нежной, какой мало кто в мире за пределами Велариса когда-либо видел.

— Я счастлива, — сказала я. — Я счастлива, что наша семья может разделить нашу радость. Несмотря на то, насколько трудными стали мои отношения с Нестой, в моей груди что-то прояснилось, когда она поздравила нас.

— Если ты думаешь, что я слишком тебя опекаю, — сказал Рис, и его волосы упали на лицо, — то просто подожди, пока Мор вернется из Валлахана. Ты никогда не выйдешь из дома без сопровождения.

— Я думала, что Азриэль и Кассиан будут единственными, о ком стоит беспокоиться.

— О, они еще себя покажут. Но Мор, вероятно, добавит тебе второй щит и будет проверять шесть раз в день, чтобы убедиться, что ты достаточно ешь и спишь.

Я застонала.

— Мать, пощади меня.

— Хммм, — сказал Рис, его глаза почти ослепили, когда он играл с концом моей косы.

Долгую минуту мы улыбались друг другу. Я впитывала каждую изящную черточку его лица, каждый лучик тепла и счастья, исходивший от него.

— Кассиан сказал, что у тебя плохое настроение. Почему?

Я верила Кассиану, но Рис совсем не был угрюм рядом со мной. Всякий раз, когда мой мэйт смотрел на меня в последнее время, только чистая любовь светилась в его глазах.

Я никогда не забуду тот момент, когда мы узнали, что я ношу нашего ребенка, того прекрасного мальчика, которого мне однажды показал Косторез. Поздно вечером я сидела за мольбертом в галерее и рисовала кошмар, приснившийся мне накануне.

Дети разошлись по домам, и я была там одна— что было необычно в эти дни — и после уроков у меня оставалась редкая дополнительная энергия. То, что рисовали дети, часто заставляло меня плакать, хотя я всегда старалась это скрыть. Но, несмотря на всплеск сложных эмоций, которые эта ежедневная работа вызывала во мне, она оказалась приятной, чего я никогда не ожидала. В некотором смысле вся моя значительная магия никогда не заставляла меня чувствовать.

И единственное, что можно было сделать с этими чувствами, — это нарисовать их.

Кошмар вывел меня из равновесия на весь день, задержавшись в моем сознании, как какой-то синяк. Я снова был под Горой, снова перед моим вторым испытанием, эти зазубренные шипы спускались, чтобы пронзить меня, если я вовремя не выберу правильный рычаг. Каким-то образом я снова стала неграмотной, неспособной расшифровать знаки на стене, вынужденная выбирать свое спасение или гибель наугад. Рис спас меня тогда, но во сне его там не было.

Только Амаранта присутствовала, король Хэйберна был тенью позади нее, и почему-то никто не знал, где я, что меня притащили сюда, потому что она узнала, что я каким-то образом обманула в первый раз, и я никогда не сбегу, никогда не сбегу, никогда не сбегу…

Это была последняя мысль, которая пришла мне в голову, прежде чем я заставила себя проснуться— мокрая от пота, с колотящимся в груди сердцем. Рис зашевелился, я прижалась к нему, его крыло накрыло нас обоими, и хотя я прижалась к его теплу и силе, настоящий сон не нашел меня снова.

Поэтому я подождала, пока дети уйдут из студии на весь день, прежде чем взять чистый холст и палитру. Я приготовила себе чашку горячего чая из мяты и корня солодки и взяла кисть.

Я рисовала этот кошмар почти два часа, стоя спиной к двери, когда вошел Рис. Он хранил полное молчание. Это было не то довольное молчание, в которое он иногда впадал, наблюдая, как я рисую. Это была чистая, потрясенная тишина.

Я повернулась, чтобы посмотреть на него, как раз вовремя, чтобы увидеть, как он рухнул на колени.

А потом он плакал и смеялся, и все, что я могла разобрать в его восторженном лепете, было одно слово: ребенок. Я спрыгнула с табурета. Я тоже плакала, когда бросилась в его объятия, сбив нас обоих на землю, и он в изумлении положил руку мне на живот.

Что-то изменилось в моем запахе с тех пор, как я попрощалась с ним этим утром, возможно, даже с тех пор, как я попрощалась с детьми. Жизнь наконец пустила во мне корни.

Мы лежали вместе на полу, наш смех и наши слезы смешивались, и только когда мы успокоились, я поцеловала его. После этого наша одежда исчезла, и я оседлала его на полу студии, позволяя свету внутри меня сиять достаточно ярко, чтобы отбрасывать тени через комнату. Он снова начал плакать, наблюдая за моими движениями, тихие слезы текли сквозь звездную ночь, льющуюся из него, и когда я наклонилась, чтобы слизнуть их, он кончил так сильно, что я закружилась по спирали к своему собственному пику.

И теперь, точно так же, как после того случая в студии, его пальцы начали лениво водить кругами по моему животу, вверх к груди, уже тяжелой и ноющей так, что это не имело ничего общего с желанием, растущим между моих ног. Это был один из первых признаков, помимо рвоты, которая в последнее время была почти круглосуточной: моя грудь набухла и болела.

Рис обвел один из моих сосков, и он затвердел под его прикосновением. Я смотрела, как его рука скользит по моей рубашке, как кошка к мышке.

— Рис, — сказала я, когда мой вопрос остался без ответа. — Почему Кассиан сказал, что у тебя плохое настроение?

Он сомкнул губы вокруг моей груди, зубы царапали меня сквозь рубашку.

— Ничего такого нет.

— Лжец. — Я потянула его за волосы, заставляя поднять голову. — Скажи мне.

Он стряхнул мою хватку и уткнулся лицом в мою шею сбоку, опустив свое тело ровно настолько, чтобы показать мне, чем именно это закончится. Я не могла удержаться, чтобы не поднять бедра навстречу ему. Еще один ранний признак: я была страшно голодна. И не только из-за еды.

Бывали ночи, когда я едва дожидалась, когда Рис войдет в спальню, прежде чем сорвать с него одежду, прежде чем упасть на колени и взять его член глубоко в рот или попросить трахнуть меня у стены. Были целые дни, когда я обнаруживала, что нуждаюсь в нем так сильно, что использовала свои дары дэмати, чтобы попросить его встретиться со мной в городском доме во время обеда, так как он был ближе к студии, чем наш новый дом.