Они были на полпути к вершине горы, которая издали казалась просто холмом, когда Кассиан сказал идя впереди:

— Мы заночуем здесь.

Он остановился у склона горы, ближайшая вершина была так близко, что она могла бы ударить по ней камнем, отделенная только рекой, извивающейся далеко внизу. Земля была бледной и пыльной, а главное — плоской.

Неста ничего не сказала, когда, шатаясь, поднялась на ровную землю, ноги наконец подкосились, и она растянулась на земле.

Она впилась ей в щеку, но ей было все равно, она дышала и дышала, ее тело дрожало. Она не двинется с места до рассвета. Даже в туалет не сходит. Она скорее обмочится, чем пошевелит еще одним мускулом.

— Сними рюкзак, прежде чем упадешь в обморок, чтобы я мог хотя бы приготовить себе ужин.

Его слова звучали холодно, отстраненно. Он почти не разговаривал с ней весь день.

Она заслужила это — заслуживала худшего.

Эта мысль заставила ее расстегнуть ремни на бедрах и груди. Рюкзак с глухим стуком упал на землю, и она повернулась, чтобы подтолкнуть его ногой. Ее нога задрожала от этого движения. Но она заставила себя подняться, пока не прислонилась к небольшому валуну.

Он схватил рюкзак только с ворчанием, как будто она не потела и не дрожала под его тяжестью весь день. Затем он зашагал в ближайший кустарник, шурша травой и кустами высотой по колено.

Ветер шептал, пробираясь между вершинами. Тени медленно ползли по скалистым склонам гор, медлительное солнце отливало золотом их верхние границы, холод, усиливавшийся с каждым дюймом, уступал место поднимающейся тьме.

Река с ревом неслась вниз по склону горы, постоянный шум, который она слышала в течение всего дня, пока они шли, ее многочисленные берега были едва видны с горизонта. Даже здесь, когда свет угасал, цвета реки менялись от сланцевого до нефритового и соснового, когда она блуждала между вершинами вдоль дна долины.

Все было так тихо, но в то же время настороженно. Как будто ее окружало что-то древнее и полусонное. Как будто у каждой вершины были свои настроения и предпочтения, например, цеплялись ли за них облака или избегали их, или деревья стояли вдоль их сторон или вовсе оставляли их голыми. Их очертания были такими странными и длинными, что казалось, будто когда-то бегемоты улеглись на берегу реки, натянули на себя смятое одеяло и уснули навеки.

Мысль о сне, должно быть, завлекла ее, потому что в следующее мгновение мир погрузился во тьму, если не считать звезд и почти полной луны, такой яркой, что костер не понадобился. Хотя она могла бы воспользоваться его теплом. Кассиан лежал в нескольких футах от нее, спиной к ней, лунный свет золотил его крылья.

Он оставил ей тарелку с едой — хлеб, твердый сыр и что-то вроде сушеного мяса. Но она не притронулась к ней. Не обращая внимания на бурчание в животе.

Она просто хрустнула затекшей шеей, завернулась в одеяло и легла на землю. Она снова подложила руку под голову и закрыла глаза.

***

Следующие два дня она смотрела на затылок Кассиана.

Следующие два дня она молчала.

Каждый камешек и валун, казалось, стремился подставить ей подножку, или подвернуть лодыжку, или пробраться внутрь сапог.

На следующий день, когда приближался полдень, и облака проплывали прямо над вершинами из-за быстрого ветра, у нее закружилась голова. Солнечный свет стал слишком ярким, пот обжигал.

Несмотря на многодневную прогулку, они преодолели лишь несколько вершин. Горы, которые Кассиан переплывал, когда летел, были бесконечны пешком. Откуда он знал правильный путь, она не спрашивала. Куда они идут, она тоже не спрашивала. Она просто следовала за ним, не сводя глаз с его спины.

Это зрелище затуманилось, когда ее голова, все ее тело слегка покачнулось.

Она попыталась сглотнуть и обнаружила, что в горле так пересохло, что язык прилип к небу. Она освободила его. Вода — когда она в последний раз пила воду? Фляжка лежала на самом верху рюкзака, но остановиться, вытащить ее … Ей не хотелось расстегивать ремни, чтобы бросить сумку. Словно сигнализируя ему, что ей нужно сделать паузу.

Прошлая ночь была такой же, как и предыдущая: она добралась до их лагеря, упала и едва успела снять рюкзак, прежде чем заснуть. Проснувшись позже, она обнаружила рядом с собой тарелку с холодной едой, накрытую тонкой тканью от заветривания. Она поела, пока он спал, потом снова закрыла глаза.

Только полное изнеможение могло вызвать забвение, которого она жаждала. Каждый раз, когда они останавливались в течение дня, она так уставала, что падала на колени и сбрасывала рюкзак. И во время паузы в движении она так уставала, что не могла думать о том, какой развалиной она себя сделала, какой она всегда была в глубине души. Никакие тренировки, никакие знания о Валькириях и их Умиротворении не помогут. Ничто не поможет.

Значит, она может потерпеть и не пить. Потому что остановиться означало впустить эти мысли, даже если они тянулись за ней, как свинцовые тени, тяжелее, чем стая.

Ее лодыжка подвернулась на расшатанном камне, и она стиснула зубы от боли, но продолжала. Кассиан даже ни разу не споткнулся. Она бы знала: она наблюдала за ним весь день. Но теперь он споткнулся. Неста рванулась вперед, но…

Нет, это была она. Это она упала.

***

Кассиан был уже на полпути вверх по высохшему руслу реки, когда позади него захрустели и затрещали камни.

Он обернулся и увидел, что Неста лежит лицом вниз. Не двигаясь.

Он выругался, бросился вниз по каменистой тропинке и упал перед ней на колени. Острые камни впивались ему в ноги сквозь брюки, но ему было все равно, даже когда он перевернул ее, его сердце бешено колотилось.

Она потеряла сознание. Его облегчение было чем-то первобытным, успокаивающим, но…

Он не оглядывался на нее уже несколько часов. Ее губы покрылись белой коркой, кожа покраснела и вспотела. Он схватил флягу, висевшую у него на поясе, отвинтил крышку и притянул ее голову к себе на колени.

— Пей, — приказал он, открывая ей рот, его кровь ревела в ушах.

Неста пошевелилась, но не сопротивлялась, когда он влил ей в горло немного воды. Этого было достаточно, чтобы она открыла глаза. Они были остекленевшими.

— Когда ты в последний раз пила воду? — спросил Кассиан.

Ее глаза сфокусировались. Впервые за три дня она по-настоящему посмотрела на него. Но она только взяла флягу и сделала большой глоток, осушив ее.

Закончив, она застонала, оттолкнувшись от его колен, но только на бок.

— Ты должна была пить воду в течение всего дня.

Она уставилась на скалы вокруг них.

Он не мог вынести этого взгляда — пустоты, безразличия, как будто ей уже было все равно, жить или умереть здесь, в дикой природе.

Его желудок скрутило. Инстинкт кричал ему, чтобы он обнял ее, утешил и успокоил, но другой голос, древний и мудрый, шептал, чтобы он продолжал.

Еще одна гора, — сказал голос. Еще одна гора.

Он доверял этому голосу.

— Мы разобьем здесь лагерь на ночь.

Неста не пыталась подняться, и Кассиан огляделся в поисках более ровного участка земли. Там — двадцать футов вверх по руслу и налево. Достаточно плоская местность.

— Давай, — уговаривал он. — Еще несколько футов, и ты сможешь заснуть.

Она не двигалась. Как будто она не могла.

Он сказал себе, что это из-за того, что она упала в обморок и он вернулся к ней. Присел на корточки и поднял ее на руки вместе с рюкзаком.

Она ничего не ответила. Абсолютно ничего.

Но он знал, что надвигается буря. Он знал, что Неста снова заговорит, и когда она заговорит, ему лучше быть готовым пережить это.

***

Проснувшись в темноте, Неста обнаружила еще одну тарелку. Полная луна осветила ее лицо, так ярко, что горы, реки, долина были освещены достаточно, чтобы даже листья на деревьях далеко внизу были видны. Она никогда не видела такого вида. Она казалась тайной, дремлющей землей, которую время позабыло.

Она была ничем перед этим видом, перед этими горами. Такой же незначительный, как один из камней, которые все еще гремели в ее ботинке. Это было благословенное облегчение-быть никем и ничем.

Она не помнила, как заснула, но наступил рассвет, и они снова двинулись в путь. Направляясь на север, он сказал, показывая ей, в редкий момент вежливости, что мшистые стороны деревьев всегда обращены в ту сторону, помогая ему оставаться на курсе.

Там есть озеро, сказал он ей за обедом. Они доберутся туда сегодня ночью и пробудут там день или два.

Она едва расслышала. Один шаг за другим, миля за милей, вверх и вниз. Горы смотрели на нее, река пела ей, словно направляя ее к этому озеру.

Никакое втаптывание ее тела в землю не сделает ее хорошей. Она знала это. Интересно, он тоже так думает? Интересно, думал ли он, что отправился сюда с ней по глупому поручению?

Или, может быть, это было похоже на одну из древних историй, которые она слышала в детстве: он был охотником злой королевы, ведя ее в глубь дикой природы, прежде чем вырезать ее сердце.

Она хотела, чтобы он это сделал. Хотела, чтобы кто-нибудь вырезал эту проклятую штуку из ее груди. Хотела, чтобы кто-нибудь заглушил голос, который шептал о каждом ужасном поступке, который она когда-либо совершала, о каждой ужасной мысли, которая у нее была, о каждом человеке, которого она подвела.

Она родилась неправильной. Она родилась с когтями и клыками и никогда не могла удержаться от их использования, никогда не могла подавить ту часть себя, которая ревела от предательства, которая могла ненавидеть и любить сильнее, чем кто-либо когда-либо понимал.

Элейн была единственной, кто, возможно, понимал это, но теперь ее сестра ненавидела ее.

Она не знала, как это исправить. Как сделать все правильно. Как перестать быть такой.

Она не помнила времени, когда бы не злилась. Может быть, до того, как умерла ее мать, но даже тогда она сама была озлоблена, презирала их отца, и презрение матери стало ее собственным.