Они разделились на две группы — первая пошла над Пулавской, должно быть, к Круликарне, а вторая подле­тела прямо к нам, и ее ведущий уже кинулся, как яст­реб, в пике. Завывая, он с изящным и грозным провор­ством падал прямо на меня, и мне уже были хорошо видны три бомбы у него под фюзеляжем — одна боль­шая посредине и две маленькие по бокам, а также дула пулеметов. Я не выдержал напряжения, этот вой сбро­сил меня со стремянки, тень самолета пронеслась над крышей, совсем близко, снаружи раздался вой и ужаса­ющий свист, домик подскочил вместе с воздухом, посы­пались остатки черепицы. Бомбы, конечно, упали где-то рядом. Я встал, отряхнулся, снова изобразил на лице отвагу и с достоинством спустился в подвал.

— Все линии нарушены! — доложила Тереза с оби­дой в голосе.— Что ж, мы так и должны сидеть здесь, у этого коммутатора?

— Да, должны! Пока я не дам приказа выйти отсю­да! — обозлился я.— Овца!      |

Овца подошел ко мне, попытался улыбнуться.

— Я послал линейщиков,— доложил он.— Они дол­жны вот-вот объявиться.

Я представил себе работу линейщиков. С количест­вом убитых теперь уже никто не считался (а впрочем, кто и когда с этим действительно считался?). В первый день восстания ребята с пистолетами в руках атаковали дома, ощетинившиеся дулами автоматов и пулеметов, и падали на мостовую, не успев даже швырнуть гранату. Теперь, на пятьдесят пятый день восстания, никто не помышлял о капитуляции: до сих пор она означала только расстрел у стены.

— Что ж, хорошо,— ответил я.— Именно теперь связь особенно необходима.

Я подумал о ребятах, которые отправились латать линии. Еще совсем недавно они спали здесь в углу. Кто из них доживет до вечера? Это были главным образом семнадцати- и восемнадцатилетние юноши, пришедшие к нам уже во время восстания. Один из них, рядо­вой Улик, застрявший дома из-за высокой температуры, был вместе с матерью схвачен шаулисами в эсэсовской форме, когда те окружили дома по всей улице. Вместе с другими жильцами шаулисы загнали его с матерью в подвал, куда затем бросили через оконце фосфорные бомбы и гранаты. Мать прижала его к полу своим те­лом. Наполовину сожженная, она умерла, но спасла его от огня, и ночью он дополз до наших позиций. Теперь Улик и его товарищи отправились в это дрожащее пек­ло. Отвечал ли я за их жизнь? В тот момент я об этом не думал. Мы погружались в ад постепенно, в течение пятидесяти пяти дней, испытывая то отчаяние, то на­дежду, не переставая мечтать о помощи и подкреп­лении.

— Подожди,— сказал я Терезе.— Пойду к командо­ванию.

— Слушаюсь! — сухо отчеканила она.

Меня не утешала мысль о том, что вот сейчас бомба может свалиться на нас и мы погибнем здесь, в этой котельной — несчастные, красивые, молодые возлюблен­ные, так и не успевшие замарать утехами плоти весен­нюю чистоту чувства. Увы, среди этой бойни мы ни у кого не вызвали бы сочувствия, а закон больших чисел обрек бы нас на безымянность, затерянность среди мно­жества жертв. Мной овладело дикое отвращение к та­кой смерти. Я уже пять лет играл в эту лотерею, но теперь вероятность полного проигрыша весьма и весьма увеличилась.

Взбешенный, я выбежал на улицу и, нырнув в самую гущу гула, свиста и грохота, шел, даже не пригибаясь, потому что из окошка могла смотреть Тереза. Впрочем, все попытки укрыться от стального дождя все равно бы­ли бессмыслицей, ведь эти пушки и минометы метили не в меня, они просто стреляли в заданный квадрат — по всему нашему району. Под прикрытием пятиэтажных домов вдоль Пулавской торопливо продвигался, направ­ляясь, по-видимому, к Круликарне, небольшой отряд.

Невысокий парнишка с противотанковым ружьем на плече, бежавший в реденькой цепочке предпоследним, вдруг перекувырнулся и застыл на месте. Тот, что бе­жал сзади, в одну секунду нагнулся над ним, схватил противотанковое ружье, оттолкнул упавшего к стене и помчался дальше.

Я быстро шел вдоль улицы меж двойного ряда де­ревьев, не желая больше жить как заяц. Это заячье состояние с его постоянной беготней и попытками удрать было больше нестерпимо. Да я и не нашел бы при всем желании ни единой дыры, ни единого уголка, которые могли бы дать надежное укрытие от этого дождя из снарядов всевозможных форм, видов и калиб­ров, от этой сверхсовременной техники убиения Anno Domini 1944, а потому следовало плюнуть на все и ша­гать напрямик, с высоко поднятой головой. Впрочем, я был зайцем вооруженным, при мне был «вальтер» ка­либра 7,65, подарок Густлика ко дню рождения в про­шлом году, так что я мог убить врага на расстоянии полутора десятка метров, если б он пожелал настолько приблизиться ко мне. Теперь-то уж нигде не было ни души, но я по-прежнему не собирался пригибаться, хотя такого обстрела я еще до сих пор не видывал, а беготня под шрапнелью во время обороны Варшавы казалась мне теперь столь же безопасной, как прогулка по пло­щади Св. Марка в Венеции.

За эти пять лет враги добились огромных успехов в усовершенствовании методов разрушения столиц. Ко­гда я перебегал через маленькую площадь позади боль­ницы сестер эльжбетанок, снова взревели «коровы» — это означало, что сейчас на нас обрушится очередная серия мин. В последнее время мы стали бояться их больше, чем авиабомб, потому что от них напрягался воздух и дома вокруг раскалывались даже от одних взрывных волн. И все же я шел дальше, ожидая взры­ва. Бабахнуло через несколько секунд после рева, за­дрожала земля, заходил ходуном воздух, взрывная вол­на швырнула меня на могилу капрала Яцека с такой силой, что некоторое время я лежал с ощущением пол­ной пустоты в голове.

Эту могилу мы выкопали возле других могил пять недель назад, когда жертв было еще немного и мы да­же могли дать прощальный салют из трех винтовок. Нам было не жалко трех патронов, потому что капрал Яцек, парень с улицы Радной на Повисле, четыре года был подпольщиком, всегда готовым выполнить любое задание. Жадный к знаниям, этот рабочий электростан­ции теперь наверняка был бы выдающимся инженером или строителем крупных турбоагрегатов. Убитый снаря­дом из танковой пушки, он был похоронен по высшему классу — в гробу из досок, а Тереза и другие девушки приносили ему на могилу свежие цветы из близлежа­щих садиков.

Придя в сознание, я почувствовал себя оглушенным и разбитым. Рядом с могилой Яцека зияла огромная воронка от бомбы, поглотившая несколько соседних мо­гил. Какие трудности с установлением личности погиб­ших придется претерпевать тем, кто будет выкапывать кости на улицах в скверах! Я стряхнул о себя комья мокрой земли и побежал к вилле, где находился штаб. Домику этому уже несколько раз досталось: второй этаж весь продырявлен, ни одной оконной рамы, ни одной двери на месте. В подвале было людно, но я сра­зу же увидел своих ребят, выполнявших здесь роль связных.

В углу на лавке сидел мой друг Густлик, от него нестерпимо воняло. Его резиновые сапоги, брюки и курт­ка были облеплены слоем зловонной жижи из канализационных каналов, а землистое лицо ничем не напоми­нало румяную физиономию парня в гитлеровском мун­дире, развалившегося на тахте в роскошной квартире на Аллее Пшиятюл. Он почернел и исхудал от недоедания и недосыпания. С первых дней восстания Густлик изыскивал в подземных каналах новые проходы к цент­ру города, единоборствуя с врагом, который бросал в люки динамит, гранаты, бомбы и вообще все что мог, чтобы прервать связь с центром. Электротехник из Силезии стал героем темноты и ночи. Сейчас, несмотря на грохот и взрывы, он боролся со сном, с трудом подымая тяжелые веки.

— Чего спать не идешь?— спросил я.

— Сейчас обратно в Срюдместье с донесением пота­щусь.

— Рад тебя видеть целым, Густлик.

— Да, нынче оставаться целым не просто, сам зна­ешь,— улыбнулся он.

— В случае чего сможешь снова влезть в ту шкуру, — пошутил я.— Выйдешь из канала и начнешь кричать: «Не стрелять! Я немец! Спасите меня!»

— Пусть сами спасаются, у меня есть пистолет и три гранаты,— Густлик почесал лоб.— Поспать бы вот… Хотя бы часика три…

Мы спокойно переждали минометную очередь, от которой так тряхануло стены, точно они были из фанеры: постоянная опасность притупила страх. Я стряхнул с себя пыль и открыл дверь в большое помещение. Майор, освещенный карбидными лампами, говорил по телефону, Это означало, что какую-то из линий моим ребятам все же удалось восстановить.