Взгляните на гигантский размах Восточного фронта и на город Варшаву, сдавленный между огромными ар­миями. Тридцать тысяч сопляков вздумали нарушить гармонию мировой стратегии! «И лишь Варшава над твоей глумится силой!» — писал сто одиннадцать лет назад великий романтик. Но теперь ее можно было раз­рушить до основания.

Варшавское восстание грызло немцев как слепень, который впился в зад и высасывает кровь, отчего зад и зудит и болит, а убить слепня нельзя, потому что руки и ноги все время заняты, все мышцы до предела напря­жены, но тело все равно ползет назад под напором си­лы, удержать которую оно не в состоянии. Едва напор этот хоть на минутку ослабнет, высвободившаяся рука хлопнет по заду и раздавит слепня. Так выглядело наше положение.

На Круликарню должны были наступать танки диви­зии Германа Геринга — героя первой миррвой войны (двадцать две победы в воздухе), человека Ренессанса, изверга, который любил напяливать на себя лиловое ки­моно и красные чулки, вора, который крал произведения искусства, Петрония гитлеризма, занятого игрой в раз­ложенную на полу детскую электрическую железную дорогу, гордеца, рейхсмаршала и «великого егеря», вто­рого человека режима и его шута.

Увы, танки «пантера» были не шутовскими, а гроз­ными, последней, 1943 года, модели: вес 45,5 тонны, толщина лобовой брони 120 миллиметров, пушка — 75 мм с большой начальной скоростью, мотор 600 лошадиных сил, великолепнейшее достижение этой войны, верх немецкой техники, экипаж — пятеро парней, люди быва­лые, в Европе не новички, но удивленные, поди, этим наступлением на дымящийся город тут же за их линией фронта, где в них стреляют засевшие в развалинах ис­худалые бандиты с пылающими глазами, а из подвалов выползают ослепшие дети. Они готовились сейчас к охо­те в этих развалинах-джунглях так же, как их безза­ботный патрон — к охоте на крупного зверя в своих ле­сах близ Берлина.

— Это же ты говорил, что умирать, мол, надо со смыслом, а? — снова заговорил вагоновожатый.— Ды­му-то мы на весь свет напустили, а толку что? Ладно уж, если б это на войну повлияло, а так... И вообще, что у нас имеется против нынешних бомбардировщиков, танков, минометов? Не старомодные ли мы среди ихней техники? Я лично, пан поручник, так думаю: хотя нашу отчаянную борьбу, может, кое-где и отметят, но в душе-то они только посмеются над нами. Вот, скажут, поляки психованные! Жертвуют собой и столицей своей почем зря, без всякого понимания политической и стратеги­ческой обстановки. Ведь просто так погибают, чтоб только доказать, какие они разэтакие смельчаки... И это на самом, можно сказать, пороге победы!

— Мы с тобой, Овца, слишком давно знакомы, чтоб я тебе пытался внушить казенный оптимизм,— сказал я.— Да, у нас нет шансов на победу, но ведь мы не можем судить объективно! Мы смотрим с близкого рас­стояния, а большое по-настоящему видно только с соот­ветствующей дистанции. И может, именно это восстание окажется великой датой в нашей истории…

— А мы будем добродушно ухмыляться да погляды­вать с неба, как ее торжественно отмечают,— добавил с иронией вагоновожатый.— Да, Юрек, в общем, крупно нас облапошили.

— Нельзя поддаваться отчаянию,— сказал я без особой уверенности.— А вдруг нам еще удастся выско­чить из этого пылающего дома?

На этот риторический вопрос я уже не получил отве­та, поскольку со всех сторон завыло, засвистело и заре­вело — начался обстрел бешеной силы. Мы побежали в подвал. Маленькая Кристина металась у коммутатора.

— Ванда не отвечает!— воскликнула она взволно­ванно.

— Через пять минут вообще никто не ответит,— мрачно сказал я.

Теперь вокруг стоял однообразный гул, а дом беспрерывно сотрясался. Не верилось, что он выдержит до вечера., Спавшие проснулись и быстро вставали — погибнуть лежа им почему-то не хотелось.

— Линейщикам приготовиться к выходу! — крикнул вагоновожатый и выразительно взглянул на меня.

Я знал, что на деле это, конечно, был сизифов труд. При такой интенсивности обстрела ни один кабель не выдергивал больше пятнадцати минут. Связь осущест­влялась только с помощью связных и укаэвок, отчего те­перь неожиданно возникла новая проблема: «пантеры» и «тигры» пользовались той же частотой, что и мы, по­этому мы слышали друг друга. После ураганного обме­на польскими и немецкими ругательствами мы были вы­нуждены замолчать, чтобы немцы не догадались, где находится наше командование. Мой заместитель, Ви­тольд, который всегда был на первой линии, решал на месте, не воспользоваться ли в виде исключения пере­датчиком.

Тереза внимательно смотрела на меня. Как и всегда в ответственные моменты, она ожидала моего слова. Я по-прежнему старался выглядеть в ее глазах цельной натурой, хотя женская интуиция, вероятно, подсказала ей обо мне правду. Такого обстрела, как сейчас, мы еще не знали, но я не мог оставаться с ними в этом подвале, корчась от страха в ожидании, пока нас засыплет или пока сюда нагрянут танки дивизии «Герман Геринг».

— Сейчас вернусь! — крикнул я и взбежал по лест­нице наверх. Крыша виллы еще держалась, хотя взрыв­ные волны и осколки смахнули большую часть черепи­цы. Чтобы не застрять в подвале, не дать страху за­гнать себя в угол, я что было сил помчался на чердак, где занял свой наблюдательный пост у слухового окна. В блаженно тихие вечера августовского спокойствия я наблюдал отсюда уничтожение сначала Старого города, затем Повисля и Срюдместья. Уже по одному тому, как летели бомбардировщики, я догадывался, какую часть города они сейчас примутся молотить. Их было не боль­ше восемнадцати, этих стервятников. Они взлетали на моих  глазах  один за   другим  и летели, выстроившись журавлиным клином по три штуки или по шесть. Потом они пикировали над районом, подлежавшим «обмоло­ту», сбрасывали свой груз, возвращались на Окенте и приземлялись. Пока самолеты загружались новыми бомбами, летчики успевали перекинуться друг с другом словечком и снова подымали машины в небо. В течение всех этих недель ни с одним из них ничего не случилось. Это была обыкновенная работа, однообразная, как во­ждение трамвая, да и аэродром находился тут же, воз­ле цели. Нынче так работают самолеты, опыляющие по­ля. Борьба с вредителями: взлет, работа, приземление, вечерком шуточки в столовой, прогулка в пивной бар, сон, с утра снова за работу, с восьми до пяти.

Молотьба оживилась первого сентября — в пятую годовщину начала войны. Немцы как раз принялись за нашу Садыбу, находившуюся в полуминуте лета от Окентя. Из моего оконца на чердаке все было видно, как в панорамном кино. Они летели туда и обратно, пикировали один за другим, а вокруг ухало и грохало, потому что стреляли еще и пушки, и тяжелые — более чем полуметрового калибра — минометы, так что над фортом Домбровского стоял сплошной черный дым и са­молеты сбрасывали бомбы в этот огромный костер. Пять лет назад, во время обороны Варшавы, немцы уже брали с боя форт Домбровского и взорвали его вместе с гарнизоном, а теперь его казематы заполнили по­встанцы, и его снова надо было брать с бою.

Я тогда смотрел на это, пока меня не позвали вниз, потому что прервалась связь. Всех троих моих свя­зистов вместе с их хозяйством завалило в подвале. Садыба быстро пала, немцы взялись за Повисле и центр города. Теперь настала наша очередь. Самолеты летали у меня над головой, и я не испытывал ни малейшего сомнения в том, что нас быстро сомнут и погребут под развалинами.

Вообще наша вилла оказалась в центре событий. Все пушки и тяжелые минометы, прозванные нами «корова­ми» за рев, который издавали в полете их мины (их мы тоже называли «коровами»), лупили то по Пулавской, то по Аллее Независимости, то по Воронича и Круликарне, то прямо в серединку, то есть по нашей вилле. Особенно сильный дым стоял сейчас над Круликарней, потому что ее молотили перед броском притаившихся «пантер». Я стоял на стремянке, высунув голову в оконце, а вокруг лопались крыши, взвивалась вихрем чере­пица, носились в воздухе обломки ветвей. От одного только грохота человека вполне могла хватить кондраш­ка. Пришла наша очередь, и теперь из Срюдместья могли наблюдать, как стервятники кружат над нашими до­мами, из которых валят клубы дыма разного цвета. Сейчас штукас как раз снова поднимались с Окентя и взмывали ввысь, как на параде: первый, второй, тре­тий, четвертый, пятый, шестой — вот они легко качну­лись в воздухе и помчались прямо к моему маленькому чердаку.