Я боялся, что Тереза попросит перевести ее в отряд Ромека, но ничего подобного не произошло. Она по-пре­жнему безупречно справлялась со своими обязанностя­ми, и я никогда не мог ее ни в чем упрекнуть, разве что в излишней браваде и энтузиазме: она то и дело выпол­няла задания, не входившие в ее обязанности. К сожа­лению, я беспрерывно ощущал присутствие в городе Ро­мека: он появлялся среди нас всегда улыбающийся, влюбленный в Терезу, убежденный в ее взаимности, ухаживающий за ней с величайшей галантностью. Он совершенно пренебрегал опасностью и вообще был ис­полнен восторга от всего, что с ним происходит.

В один из декабрьских дней 1943 года, когда я выхо­дил от Терезы после какого-то собрания, впереди вдруг мелькнула красивая физиономия Ромека. Он стоял в очереди у продовольственного магазина, и я миновал его, ничем не выдав нашего знакомства, ибо так предпи­сывали законы конспирации. Он, однако, нагнал меня и прошептал:

— Я ждал вас!

— Хорош подпольщик! — буркнул я.

— Я не хотел говорить обо всем при Терезе,— пояс­нил он.— Завтра я уезжаю.

— Не спрашиваю куда, потому что вы, надо пола­гать, все равно мне не скажете.

— Далеко,— ответил он, не смущаясь моей су­хостью.— И неизвестно, когда вернусь. Я хочу, чтобы вы знали это.

— В наших условиях чем меньше знаешь, тем лучше.

— Между мной и Терезой все кончено,— сказал он.— Действительность и ее мечта оказались слишком далекими друг от друга.

Тут уж я взглянул на него. Должно быть, он заме­тил, как блеснули у меня глаза.

— Вы, вероятно, понимаете, что я не мог принять такой жертвы, а она не умеет притворяться или лгать. Если бы я не бежал из лагеря, я мог бы тешить себя иллюзиями до конца войны. Знаете ли вы, что мы даже назначили день свадьбы?

— А может, вы ошибаетесь? — спросил я на всякий случай.— Может быть, вы были бы хорошими супру­гами?

— Ясное дело, мы были бы хорошими супругами,— ответил он.— Но этого мало. Писать письма в лагерь — одно, а жить вместе — совсем другое. Тереза делала все, чтобы я ни о чем не догадался, но это было сильнее ее. И я вскоре понял, что она не любит меня, что она стала жертвой собственной экзальтации... Я освободил ее от всех обязательств. Вы понимаете, это было совсем не просто для меня, потому что я очень, очень полюбил ее.

Все сказанное им должно было невероятно обрадо­вать меня, но вместо этого его благородство лишь раз­дражило меня. Редко кто в его положении — ведь это был молодой, сильный, прекрасный мужчина — при­знался бы, что девушка не любит его и не хочет, хотя он сделал все, чтобы завоевать ее и удержать. Этот херу­вим снова дал мне урок. Я молчал.

— Позаботьтесь о ней,— добавил он минуту спу­стя.— Вы знаете ее лучше...

            Некоторое время мы шли молча.

            — Можете быть спокойны, пан поручник, — сказал я наконец.

— Догадываюсь, что и вы ее любите. Если только я был преградой...

— Это очень благородная девушка,— ответил я. Теперь уже было сказано все. Ромек остановился.

— Привет!— сказал он.— Я тороплюсь.

Мы пожали друг другу руки, и он ушел быстрым шагом, немножко смешной в своем потертом пальтишке. В иные времена он был бы салонным львом, любимцем женщин и вообще плейбоем. Я постоял на углу, пока он не исчез в темноте.

Больше я Ромека не видел. Его послали курьером в Берлин, поскольку он блестяще знал немецкий. Снаб­женный первоклассными документами, он без труда до­брался до Берлина, но там, в гостинице, его настиг ноч­ной налет англичан. Извлеченный из-под развалин в бессознательном состоянии, он был перевезен в больни­цу, где, по-видимому, сказал что-то в бреду по-польски, и какой-то из добропорядочных немцев — товарищей во несчастью обратил на него внимание гестапо. Проверив как следует его документы, они не трогали его две неде­ли, дав ему подлечиться, а потом перевезли к себе и переломали ему в своих застенках все те кости и ребра, которые уцелели во время налета. Разумеется, он не вы­шел оттуда живым.

Как я теперь понимаю, эти мои воспоминания нико­гда не возвысятся до уровня литературного произведе­ния, потому что едва сложится та или иная ситуация и наметится конфликт или драма, позволяющие глубже проникнуть в психологию героев, как кого-то из них сра­жает внезапная смерть. И наш драматический треуголь­ник тоже был разрушен не нашими поступками, а вме­шательством гестапо.

О смерти Ромека мы узнали в январе 1944 года. Ко­нечно, я ничего не говорил Терезе о моем последнем разговоре с ним, и внешне после его отъезда в наших с ней отношениях ничего не изменилось. Однако в день его отъезда я не смог утерпеть и преподнес ей букет алых роз,

Известие о смерти Ромека оказалось для нее силь­ным ударом, она не смогла сдержать слез. Я сидел ря­дом с мрачной, как на похоронах, миной, готовый, как и она, оплакивать смерть своего соперника. Оказалось, что, хотя его уже не было в живых, а может быть, именно поэтому, он продолжал стоять между нами. В естественном порыве я обнял Терезу за плечи, она не сопротивлялась, но я чувствовал в ней лишь печаль и скорбь. Мы сидели так довольно долго, и мне пришлось напрячь всю силу воли, чтобы не обнять ее покрепче — сердце мое учащенно билось. Я чувствовал рядом теп­лое тело любимой, но не сделал ни малейшего движе­ния, чтобы не спугнуть ее и не оскорбить. Наконец она заговорила:

— Он из-за меня поехал туда, я виновата в его смерти, понимаешь?!

— Чепуха! — горячо воскликнул я.— Никто теперь не повинен ни в чьей смерти! Он же поехал туда по приказу! Да и вообще он всегда искал опасности! Какое это имеет к тебе отношение?!

— Это он из-за меня искал опасности! — Тереза бы­ла безутешна.— Я не сумела... Мой долг был любить его. Если б ты знал, как он мучился!

— Надо было сразу порвать с ним! — не удержал­ся я.

— Ну что ты! Слишком много мы наворотили в этой нашей переписке… Назад пути не было. Я решила вый­ти за него замуж.

— Глупые принципы! — проворчал я.

— Конечно, глупые! — неожиданно согласилась она.— Но если бы я их нарушила, я была бы еще несчастнее. К сожалению, я не сумела притворяться. Он искал во мне пылкой любви, а меня все это так мучило, что я встречала его мрачным молчанием вместо радост­ной улыбки. Но хуже всего было...

Она умолкла. Надо было терпеливо ждать. Женщи­на всегда скажет то, что хочет сказать.

— Ты, наверное, понимаешь, что я имею в виду,— прошептала она.— Когда дошло до этого, я расплака­лась от боли и стыда... Но как я могла сказать «нет», я же поклялась в письмах хранить ему верность до самой смерти! Он все понял. Я даже не ожидала, что он ока­жется таким чутким. Большинство мужчин считает, что они дают девушке величайшее счастье, а если она, глу­пая, малость поплачет,— подумаешь, велика беда! Он постарался уехать… И когда прощался со мной, ни сло­ва не сказал о нашей свадьбе. Наоборот, он сказал, что мы ничего не можем загадывать, что сейчас не время основывать семью, поскольку вся наша жизнь принад­лежит Польше, что он будет теперь исчезать на дли­тельное время и, может быть, вообще не сумеет увидеть меня до конца войны. Я сразу поняла, что он дает мне возможность изменить прежнее решение. Я не знала, что он едет в Германию... И согласилась на все. Он поцеловал меня в лоб, улыбнулся и спокойно, как, впро­чем, и всегда, ушел.

Она снова умолкла. Я плохо чувствовал себя в роли приятеля, с которым делятся интимными переживания­ми. Увы, я понимал, что мне придется проявить еще много терпения, пока время сотрет память о Ромеке. Я ждал.

— Извини, что я рассказываю тебе об этом,— снова начала она, помолчав,— но я могу говорить об этом только с тобой.

— Можешь сказать мне все. Ты для меня самый близкий человек.

— Спасибо,— прошептала она.

Ей явно хотелось сказать еще что-то, но она колеба­лась. Наконец она решилась.

— Я беременна! — с трудом выдавила из себя Те­реза.

Это уже был выстрел прямо в сердце. Я снял руку с ее плеча и встал.

— Наверняка? — глупо спросил я.