— Пришел! — сказал отец с улыбкой.— Ты, конечно, заночуешь?

— Вместе с этим.— Я вытащил пистолет.

Отец взял мой пистолет и положил в карман халата.

— Никто сюда за тобой не придет? — спросил  он.

— А я никому не говорю, что у меня есть отец! — весело ответил я.

Отец смущенно улыбнулся. За эти четыре года он очень сдал: как-то полинял, виски у него почти совсем поседели, морщины стали гораздо глубже. Я вошел в бывшую гостиную, которая теперь служила столовой. Отец исчез, чтобы спрятать мой пистолет.

— Спасибо за посылки из Португалии, — сказал я, когда он вернулся.

— В разные времена бывают разные формы ухажи­вания,— заметил отец.— Я своим девушкам покупал бриллианты.

Не знаю уж какими путями, но моему старику уда­лось установить контакт с друзьями в Англии, и они оплачивали в Португалии посылки для Терезы. Отец ни о чем не спрашивал меня, но и сам ни звуком не обмол­вился о подпольной стороне своей жизни. Он однажды встретил меня с Терезой на улице и тут же, старый шельмец, заметил что-то в моем взгляде, ибо на следую­щий день поздравил меня с красивой возлюбленной. Он даже и предположить не мог, что я до сих пор не сумел завоевать Терезу, а я ни за что на свете не стал бы разуверять его.

— Искренне завидую твоей влюбленности,— сказал отец.— Это самый лучший способ пережить тяжелые времена. Только страстная любовь и способна так зату­манить глаза, что человек почти перестает видеть всю эту мерзость. К тому же любовь дает еще и силу побеж­дать страх, и ты становишься таким, каким тебя хочет видеть твоя драгоценная: смелым, благородным, непри­миримым. Черт, если б я был моложе хоть на десять лет! Влюбился бы без памяти и чихал бы на все!

Тут как раз вошла Ядя. Напялившая в борьбе с ны­нешними сквозняками теплый жилет поверх толстого свитера, она ничем не напоминала Галатею довоенных времен, которая развлекалась с отцом в заграничных вояжах. В руках у нее была посуда — Ядя собиралась накрыть на стол. Я встал и церемонно поклонился ей. Она безрадостно улыбнулась в ответ. Война снова сде­лала ее прислугой, хотя по штату она и была хозяйкой дома. Отец, некогда изумительный чародей, превратив­ший ее жизнь в сказку, теперь стал обыкновенным ма­леньким человеком, стареющим мужчиной в вылиняв­шем халате. Он требовал ухода и забот, взамен чего давал еду и жилье.

— Я бы тоже влюбилась, если бы не эта топка, уборка да готовка,— сказала Ядя с раздражением.— Тем более что мне не надо быть моложе на десять лет. И я не уродка вроде бы.

— Конечно! Ты действительно красавица,— признал отец со всей серьезностью,— а война придала тебе осо­бую красоту. Ты перестала быть куклой, которую возят по курортам и приемам, ты теперь полноценный това­рищ, который делит со мной горькую участь и не покинет меня до конца моих дней. Рядом с тобой я не боюсь ни голода, ни холода, ни болезней, потому что сила твоего характера, закаленного в трудные годы юности, преодо­леет любые невзгоды. Я горжусь, что оценил тебя и вы­брал в спутницы, когда еще ничто не предвещало сегод­няшнего ужаса.

Закончив свою тираду, он поцеловал ее мокрую от мытья посуды руку. Ядя, наверное, не могла понять, говорит ли отец серьезно или подсмеивается над ней — он был большой мастер шутливо говорить о серьезных ве­щах и, наоборот, говорить серьезно о смешном.

— Ладно, ладно, вот надоест мне здесь, я уйду и не вернусь больше,— проворчала Ядя на всякий случай.— Уж лучше ездить с матерью в деревню за продуктами. По крайней мере, хоть заработок будет стоящий.

— Что ты говоришь, Ядя! — ужаснулся отец.— Ты готова облепить свое прелестное тело кусками сала и свинины, как все эти торговки, которые обманывают жандармов? Вложить меж персей масло? А что будет, если жандармы все-таки разглядят твою красоту? Они же вытащат тебя из вагона и отправят в военно-полевой бордель!

— Тогда я убегу к какому-нибудь богатому купцу или спекулянту! — не сдавалась Ядя.— Вон сколько лю­дей только сейчас и разбогатело по-настоящему! У меня будет прислуга, десять пар танкеток, духи «Коти», два­дцать платьев и мешок золотых двадцатидолларовых монет, а перед домом меня всегда будет ждать рикша!

— Хорошо, что только ты один и слышишь эту бол­товню! — сказал мне отец.— Кто-нибудь другой мог бы ей еще и поверить. Эта девушка горячо любит меня и способна ради меня на самые великие жертвы. Да что там, она готова отдать за меня свою молодую жизнь! Сознание этого укрепляет мои пошатнувшиеся устои.

— Так я тебе и отдала свою молодую жизнь,— про­ворчала Ядя, но спорить перестала.

Она уже накрыла на стол и принесла всевозможные колбасы и ветчину. Отец вынул бутылку «рябиновки» и открыл коробочку сардин. Несмотря на все, они жили не так уж плохо. Я подозревал, что старик прячет где-то золото и валюту, а ограничений придерживается лишь из принципа, не желая выделяться своим благополучи­ем среди повсеместной нужды. На руинах своего пред­приятия он создал новую контору — техторгбюро, поме­щавшееся в одной комнатке на Вильчей улице, где про­изводилась торговля электромоторами. Это также при­носило ему кой-какой доход. Лишь позднее я узнал, что под вывеской этого бюро действовала разведка, изучав­шая военную промышленность генерал-губернаторства. Отношения между нами не позволяли мне задавать от­цу лишние вопросы.

— Итак, забудем на минутку о действительности, — сказал отец, разливая водку по рюмкам.— Мы праздну­ем день рождения Юрека, моего единственного сына! Кто знает, может, через год, в это время, тебе и удастся поехать в Сорбонну? Я пью именно за это, мальчик!

Он чокнулся со мной, а я с Ядей. В этот день я поистине весь пропитался алкоголем. А от Сорбонны я был далек так же, как от луны. Я услышал над головой тихие шаги: это ходил по комнате еврей, до войны — торговец автомобилями. Ему удалось удрать из огром­ного здания суда на Лешне, где судили также евреев из гетто, и в тот же вечер он постучал в дверь отцова дома. Нынче он проживал под именем Яна Забелло, инжене­ра-конструктора, и то ли со страху, то ли из потреб­ности действия так увлекся своей вымышленной профес­сией, что, обложившись книгами, изучил за год полный курс политехнического института. Впрочем, ему посчаст­ливилось выйти целым из этой резни, и после войны, хотя ему уже было почти сорок, он все же получил дип­лом инженера. Сейчас он совершал ежедневную прогул­ку по комнате, шагая из угла в угол и считая шаги: он должен был пройти в день не менее пяти километров.

— Как и все дамы в Варшаве, Ядя тоже учится анг­лийскому. Уроки ей дает наверху пан Забелло. Это кра­сивый брюнет из восточной Польши, по-видимому, в его жилах есть и татарская кровь, а похож он на грека или итальянца. Я даже боюсь, как бы между ними чего не вышло. Из него, должно быть, так и бьет эротизм, ведь он больше года не касался женщин.

— А меня хотят мужчины, которые касались жен­щины даже за минуту до встречи со мной! — возмути­лась Ядя.— Но если ты считаешь, что этому бедняге следовало бы облегчить страдания, я готова пожертво­вать собой. Это будет мой скромный вклад в борьбу с врагом.

— Ты заметил, как правильно она говорит по-поль­ски?— восторженно воскликнул отец.— Я тебя еще пять лет назад уверял, что она очень способная!

— Боже, я прожила с ним уже пять лет! — просто­нала Ядя.— Пять лучших лет моей жизни!

— Ну, разумеется, лучших! — согласился отец.— Когда меня не станет, ты будешь плакать по ночам от тоски и горя! Ты даже еще и не понимаешь как следует, что я для тебя значу!

Как обычно, я думал о Терезе. Каждый вечер меня отделял от нее комендантский час. Если б она только захотела, я женился бы на ней сию же минуту, и тогда мы вообще не расставались бы. Я так размечтался, так явственно почувствовал ее в своих объятиях, что у меня даже кровь вдруг прилила к лицу. И все же я мгновен­но услышал урчание мотора и писк шин затормозивше­го возле дома автомобиля. Я бросился к балконным дверям, чтобы выскочить в сад, а там перепрыгнуть че­рез забор и удрать через соседнюю улочку. Моя молние­носная реакция уже дважды спасла мне жизнь.