— Андрей Сидорович, поговорить надо, как с другом, истинным другом. — Дзядзько взял Хаблака под руку и — как прилип, сросся. Перейдя улицу, они оказались на тенистой аллейке парка, окаймленной нарядными метелками желтой акации. Сели на скамейку, упрятанную в кустах, — наверное, влюбленная парочка утащила ее сюда, прячась от любопытных глаз. Хаблак не противился жесткой руке коллеги, углубленный в свои невеселые думы. И смысл слов дошел до него не сразу, наплывая из какого-то дальнего далека:
— Дорогой мой, сегодня знаменательный день в вашей жизни. Вы причастились великому богу по имени жизнь. Поцеловали крест, и отныне вам его нести. Позвольте небольшой экскурс в теорию. Что такое жизнь? Вопрос из области вечных. Не надо демагогии, друже, будем просто людьми. Жизнь — это высоченная лестница в небо, первыми по которой карабкаются самые ловкие, а задние хватают их за пятки. Основная масса посредственностей, как выражается наш многоуважаемый Иван Кириллович Загатный, у подножия: топчутся, толкаются локтями, грызутся, ведь к лестнице надо еще пробиться. Это в общих чертах. Теперь о вашей позиции до сегодняшнего дня. Вы были вне толпы и только наблюдали за борьбой. Принципиально не покупали лотерейных билетов, хотя у вас на глазах выигрывали другие. А люди зрячие — и завистливы. И пусть все взгляды прикованы к лестнице, люди видят, кто их обществом пренебрегает. Тут, друже, безнадега: и борешься — враг, и в сторонке стоишь — враг, потому что непривычно: возгордился или же, думают, щелку, чтоб просочиться, в толпе высматривает. Борьба за существование! Это товарищ Дарвин открыл — каждому пацану теперь известно. Ты бывал в городе на автобусной остановке после окончания рабочего дня? А я бывал. И не раз. Наблюдал толпу. Советую и тебе. Так вот, ты, друже, средь бела дня, не позаботившись о маскировке, вдруг кидаешься в эту толпу и начинаешь остервенело работать локтями. Так я понял твое предложение относительно семинара по передовой. Будем откровенны, весьма голословной и некомпетентной передовой статьи товарища Загатного. И это была твоя первая большая ошибка. Потому что у тех, кто толкается у лестницы, своя логика. Ага, он стоял в стороне, Наполеон, Мефистофель, святоша, считал себя лучше, чище нас, ну мы ему покажем — и раздавят. А тебе, если уж ты хотел так стремительно рвануться, надо было щелочку высмотреть и хотя бы чуток задних опередить с первого рывка, тогда бы оставшиеся у тебя за спиной подталкивали тебя, на всякий случай, не от любви, конечно, а по расчету, а вдруг все же прорвешься к лестнице и о них вспомнишь. И не было бы конфликта между тобой и ими. А это очень важно. Одним словом, наивно ты сегодня поступил, очень наивно, хотя и, признаю, — смело. С берега — и в воду, отчаянный. Люблю таких. Снова-таки возникает вопрос: почему я подаю тебе руку в этом стаде? А это уже чувства более тонкие, если на то пошло, моя слабость. Будь мы на лестнице рядом, на одном уровне, я бы так врезал локтем, ого-го. Но ты далеко сзади, и я подаю тебе руку через головы. Род гуманности, благородства, да и в этой буче никогда не знаешь, кто тебя обгонит. Но каждому хочется чувствовать себя добрее, чем ты есть на самом деле. Неофиты особенно чувствительны ко всем обидам, и я буду неоценимым твоим помощником на новой стезе. Бендер знал четыреста способов, как добыть деньги. Я знаю четыреста способов, как остаться добрым малым в этой грызне. Если же тебе повезет и ты встанешь хотя бы на первую ступеньку, в глазах толпы ты победитель, и те же руки, что недавно толкались и царапались, теперь возложат на удачника золотой нимб. Тут уж не потребуются мои четыреста способов защиты, и неудачник Дзядзько, который копошится где-то, будет забыт. Увы, таковы законы борьбы. Это немного грустно, и в голосе моем появились сентиментальные нотки. Но в наше время принято быть сентиментальным, любить цветы, собак и кошек. Недавно читал в газетах, как один ученый варвар трахнул щенка головой о столб. Так, веришь, плакать хотелось. Бедные животные. Кстати, сентиментальность — один из способов сохранить обличив доброго малого. Я знал одного человека, который приходил на службу раньше времени, чтоб полить цветы, — и он же тайком совал иголки в стулья своих коллег… Куда же вы! Андрей Си…?!
Хаблак вскочил и, пошатываясь, как человек в подпитии, зашагал напрямик, через заросли акации, к центральной аллее. Припекало солнце. В голове мутилось — ни одной толковой мысли, какое тяжкое утро, по характеру он тугодум, ему надо обдумать, взвесить каждую мелочь, а тут сразу столько навалилось, какая-то апокалиптическая лестница торчала перед глазами и тысячи Виталиев в широкополых фетровых шляпах и красных синтетических галстуках карабкались вверх, и все это надо было переварить, дурной сон какой-то. Серьезно он тут говорил или глумился?.. С ума можно сойти. Андрей Сидорович вспомнил, почему ушел из редакции… Жадно ухватился за спасительную мысль: надо идти в райисполком, подготовить сводку о ходе полевых работ.
Когда Иван Кириллович нес к печатникам макет разворота, машина молчала, хотя еще полчаса назад он распорядился отпечатать триста дополнительных экземпляров прошлого номера.
— Дополнительный тираж готов? — с порога спросил моториста, неуклюжего хлопца в грубых башмаках и широченных штанах.
— Не-а-а, — сказал хлопец и переглянулся с наборщиками. Наборщики, а может, это показалось Ивану (приступ неврастении), загадочно ухмылялись. — Пойду заводить мотор…
Но не двинулся с места.
— Я объявлю вам выговор, — сдерживая гнев, вымолвил Загатный.
— Как знал, что схвачу сегодня выговорешник. Трешка приснилась… — Моторист шаркал по цементному полу так выразительно, что можно было надеяться — через полчаса он все же доплетется до машины. Все засмеялись, кроме Ивана Кирилловича. Положив макеты на кассу, он направился к выходу. Ивану часто казалось, что все здесь знают больше, чем он, — во всяком случае, умеют предвидеть ход событий. Сейчас они упивались своей осведомленностью. Предчувствием неприятности полыхнули на Ивана их смеющиеся глаза, испортилось настроение, которое начало было выравниваться после стычки с Хаблаком. В дверях стоял Гужва:
— Товарищ Загатный, вас редактор к телефону, срочно…
За спиной ему почудился смех. Оглянулся. Верстальщики старательно изучали макеты. «Откуда они все знают? Чертово тереховское болото!» — с тоской подумал Иван Кириллович и подошел к телефону.
— Я, Гуляйвитер! Будете нести перед райкомом персональную ответственность, товарищ Загатный. Я так и доложил первому. Я не намерен взваливать на себя ваши возмутительные ошибки. Я предупреждал — рано или поздно ваше безответственное отношение должно было привести к скандалу.
— Что-то не помню ваших предостережений, — бросил холодно Иван, устало глядя в зеленеющее окно.
— Не помните? Теперь вы не помните! Но весь коллектив — свидетель. У меня нет времени с вами дискутировать, перерыв кончается. Пока я редактор, вы будете выполнять мои указания. Первый приказал выехать всем ответственным сотрудникам редакции и прилюдно извиниться перед матерью…
— Простите, — Загатный прижал ожоги к телефонному аппарату, боль помогала сдерживаться, — ничего не понимаю.
— Не понимаете? Вся Тереховка говорит. Звеньевая, которая в вашей передовой рапортует об успехах и обещает собрать досрочно кукурузу, погибла в автомобильной катастрофе три недели назад. Газета попалась на глаза несчастной матери, к ней уже выехала «скорая помощь». Объявляю вам строгий выговор и предупреждаю: этим не обойдется. Я…
Иван Кириллович швырнул трубку. Телефонный звонок снова резко рванул тишину. Трубку взял Гужва.
— Борис Павлович просит вас.
— Передайте, что я не желаю с ним разговаривать, — громко, чтобы услышал Гуляйвитер, отчеканил Иван Кириллович.
— Он приказал повесить статью на Доску брака и не выплачивать гонорар. — Гужва осторожно положил трубку.
— Вешайте, — отрубил Загатный. Только бы не показать волнения. Ему все равно, ему плевать на такую ерунду, буря в стакане воды, ни единого лишнего слова. — Я не милиция, не регистрирую несчастных случаев. В блокноте есть фамилия, разговаривал со звеньевой месяц назад, жива-здорова была, кровь с молоком, а что о льне тогда говорила, то и о кукурузе скажет: работаем хорошо, будем работать еще лучше…