На этот раз судьба благоволила им, отряды мятежников на пути не попадались, а небольшие патрули вырезались беспощадно, не успевала Деметра добраться до охраняемого места. Зато подобная практика в положительную сторону влияла на скорость продвижения отряда, и уже совсем скоро он оказались в нужном крыле, а после и в нужном коридоре. Но тут отмечалось какое-то непонятное оживление, выразившееся в нескольких, торопливо куда-то спешащих крупных вооружённых отрядах, один из которых точно относился к силам переворота, а два других, состоящих из некоего дворянского ополчения, очень разношёрстного, и в отличие от воинского отряда, галдящего так, что казалось, будто люди ругаются, но при более близком рассмотрении, выяснилось, что шло возбуждённое обсуждение чего-то, прерываемое взрывами хохота до двадцати лужёных мужских глоток. Надеяться на то, что вооружённые люди относятся к партии, оставшейся верной королю, не приходилось — сторонники короля (или хотя бы номинально лояльные ему, и не относящиеся к узкому кругу организаторов переворота) в лучшем случае коротали время в изолированных каменных мешках подвального лабиринта в ожидании проверки на благонадёжность и решения судьбы — козёл отпущения всегда нужен, даже если они сами не в курсе этого, в худшем уже лежали в лужах крови, не в силах удержать собственные кишки.

Полутёмный, заворачивающий постепенно вправо, такой знакомый, такой родной коридор — было бы время и возможность, она посетила и своё жилище, располагавшиеся немного дальше; редкие факелы маслянисто танцевали, разбрызгивая остатки света по сумрачным, застывшим в ожидании молчаливым стенам — состояние такое, словно оказался в каком-то сказочном месте. Но сказка страшная и с неизвестной концовкой, а в процессе её действия приходится дрожать от волнения и накапливающегося испуга.

Лидия дёрнула дверь. Та не поддалась — закрыта изнутри на щеколду. В принципе, это хороший признак, учитывая изобилие мертвецов вокруг, причём принадлежащих к разным лагерям конфликта. Постучала тихо, потом более настойчиво.

Один из воинов эмира, на всякий случай стоящий рядом, поднял руку.

— Он говорит, что за дверью кто-то есть, — шепнул на ухо девушке АлФарриял.

Лидия тоже чувствовала присутствие сестры и зашептала горячо, приникнув к дереву:

— Руфия, это я, Лидия, открой, пожалуйста. Нам надо срочно уходить из дворца. Ты чувствуешь меня?..

За дверьми что-то зашуршало, упало с неожиданно громким звуком в окружающей тишине — эхо пугливо метнулось по коридору. Дверь приоткрылась.

Лидия на фоне едва светлеющего далее окна увидела знакомый трогательно тонкий силуэт. Комок в горле перехватил дыхание, ударил в голову, вышибая непрошенные… ну почему же непрошенные — очень даже своевременные слёзы. Но видеть то её, будущую (может быть!) королеву в таком виде не должны, она схватила сестру за руку и торопливо потащила прочь от входа в опочивальню…

Сколько они так сидели, обнявшись, сложно сказать. Пожалуй, со времён детства и тех незначительных (по нынешним временам) обид, но всегда волнительных примирений, они не чувствовали такого всеобъемлющего единения, когда каждая уверена, что сидящий рядом с тобой человек не обманет, не предаст, а если будет в том необходимость, то и пожертвует собой. Вездесущие слёзы таки нашли дорожки к глазам, невзирая на предыдущие препоны, обеты и просо желание казаться взрослее. Хотя ни один человек с возрастом не утрачивает умения плакать, ибо катарсис — это величайшее чудо обновления, сродни процессу сбрасывания змеёй шкуры.

Их не тревожили, понимая тонкость момента, но внезапно из прихожей донёсся шум схватки, и у Лидии болезненно сжалось сердце, напоминая о том, что всё ещё не только не закончилось, но и не видно самого пути, по которому им следует пройти хотя бы для того, чтобы выжить.

С действий эльфа Ройчи только умилялся. Восхищаться, подбадривать, ободрять — нет уж, увольте. Каждый волен тащить на себе свои недостатки и неприятности. А Листочек именно что добровольно ввязался в это приключение по спасению юной дамы, рискуя своей жизнью и — по касательной — его. Нет, понятно, риск — непременный атрибут их жизни. Но глупость и риск — на первый взгляд весьма схожие, а по сути абсолютно разные. Мало того, Ройчи сомневался, что спасаемая в конце концов верно оценит потуги «героя», и его закопченную физиономию вряд ли осветит радость пробуждения — тот концентрированный перегар, шедший от «милого создания» говорил о том, что само пробуждение будет сопровождаться жутким похмельем, а люди в этом состоянии, как известно, очень далеки от совершенства.

Касательно самой девушки помимо сопутствующего «чудесного» амбре, наёмнику и нечего было сказать. Её «прекрасность», так восхищавшую его товарища, при встрече Ройчи никак не мог высмотреть — видимо, нужно было применить дополнительное усилие или особым образом открыть глаза, но делать это ему решительно не хотелось — обстановка не располагала к поиску прекрасного. Да и темень, дым, разрушения, мёртвые, тут и там норовящие изобразить подножку никак не способствовали иному, нежели настороженности и готовности к схватке. Тем не менее, он решил не обижать спящую, но не в силу её не ясных пока достоинств, а дабы не расстраивать лишний раз, не напрягать друга, которому, впрочем, напоминать о глупости их изначальной затеи проникнуть во дворец в столь неудачное время (на хвосте пехотной колонны, чьей задачей и было свершение переворота) было всё равно бесполезно — высокорождённый, что с него взять. Это про него говорится: спас ребёнка, при этом попутно зарезал кучу народа, и ложится спать со спокойной совестью.

Оказавшись в коридоре, пока что, слава Единому, пустому, Листочек, нёсший на плече девушку, неожиданно встрепенулся и, привлекая внимание товарища, неожиданно громким шёпотом понёс какую-то околесицу о какой-то бедной, несчастной Матильде.

Удивления и озабоченности психическим здоровьем друга Ройчи не было предела, хотелось подойти и проверить степень накаливания лба болезного. Он был, мягко говоря, недоволен — вытаскивать из поменявшего хозяина дворца ещё и прислугу — верх идиотизма. Достаточно пережить ночь, а с утра новая власть будет также нуждаться в поварах, конюхах, служанках — и прочем обслуживающем контингенте дворца.

— Тебе одной юбки уже недостаточно? — хмуро бросил мужчина. — Мы теперь всех приглянувшихся тебе дам будем спасать, укрывать и отпаивать глинтвейном? О, наконец-то я понял, в чём моя миссия! — саркастически возопил он — но так, не очень громко — внутрисемейные ссоры не стоит выносить на обозрение бунтовщиков.

— Я обещал, — мягко, но твёрдо сказал Листочек — он знал, что Ройчи поступит верно, просто сейчас наступил момент, когда ему охота поворчать.

— Обещал, — недовольно и едко повторил тот, сурово глядя на эльфа. — Надеюсь, ты не очень много обещаний посеял в этом драгоценном дворце, иначе как бы нам и до утра не собрать урожай. А с первыми петухами, как ты можешь догадаться, шанс повстречаться с плахой или дыбой у нас увеличивается в несколько раз.

Строго говоря, на самом деле Ройчи особого волнения не испытывал. Ну, не было его. Причин может быть много: от некоторой самоуверенности до, в принципе, атрофирования подобного чувства из-за обилия стрессовых и критических ситуаций в его жизни, не важно. Просто его немного раздражал «женский фактор» — не было никакого желания водружать на себя чьи-то сопли и слёзы. Его аж корёжило плюнуть на всё, уговорит Листочка и самим, без всех этих Матильд, Оливий и Руфий покинуть это негостеприимное место. Но, во-первых, благородный Листочек не пойдёт на это, во-вторых… Эх, не важно…

Глаза Матильды, когда он, подкравшись тихо, резко отдёрнул штору, нужно было видеть! Ну, не мог он отказать себе в мимолётном удовольствии шугануть оную Матильду! Благо, девчонка оказалась крепким орешком и никоим образом не оконфузилась, разве что, не признав в Ройчи товарища её эльфа, попыталась соблазнить, но как-то странно и топорно, как для профессиональной служанки, обслуживающей покои знатных и высокопоставленных дворян: рванув воротник платья, она продемонстрировала наёмнику свои весьма достойные прелести, и тот — какой смысл отрицать очевидное — два долгих удара сердца не мог оторвать взгляд от прекрасного зрелища, но, шумно сглотнув, он сам таким образом нарушил гипнотическое очарование, и тут же взял себя в руки — некогда было любоваться красотами, когда, как говорится, страна в опасности.