Приближавшаяся повозка была нагружена досками. Она медленно подымалась на холм, под акомпанимент скрипа колес и стука досок. Возница туго натягивал возжи, широко расставив ноги, и тихим, монотонным голосом понукал своих лошадей. Въехав на холм, он остановился, чтобы дать передохнуть лошадям. Измученные лошади вздрагивали всем телом и вытягивали шеи, а их хозяин, положив локти на колени, молча уставился на двух женщин, неподвижно сидевших в нескольких шагах от него. Что-то в их позах видимо заинтересовало его.

– Эй, вы, – закричал он, – заснули, что-ли?

Текла, точно сквозь сон, слышала приближавшийся стук лошадиных копыт и хотела сама заговортть с возницей. Её мать умерла и необходимо сейчас же предпринять что-нибудь. Но если бы он не окликнул ее, она так и не остановила бы его и дала ему проехать. Здесь было так спокойно и хорошо сидеть у изгороди с закрытыми глазами, что ей не хотелось ни двигаться, ни говорить. Неожиданная смерть матери ее не особенно даже огорчила. Отчаяние первой минуты вскоре совершенно исчезло и заменилось холодным спокойствием. Она и не думала рассуждать и доказывать себе, что смерть для её матери – счастливое избавление от тяжелой, беспросветной жизни. Спокойное, мирное выражение лица умершей так гармонировало с окружающею природою, что горевать или бояться было как-то странно и нелепо. Услыхав окрик возницы, Текла встала, взяла на руки тело матери и направилась к повозке.

– Вам далеко ехать? – спросила она, с тревогой смотря на возницу.

– Да, придется проехать еще с милю по этой дороге. Что с нею? Она больна?

– Кажется, она умерла.

Голос её дрогнул. Тяжело ей было вымолвить это ужасное слово. Возница быстро соскочил с козел.

– Да, – проговорил он торжественно, – она умерла. – Когда же это случилось? Вы давно здесь?

– Она заснула больше часа тому назад.

– Это ваша мать?

– Да.

– Что же вы будете делать? Где вы живете? Дайте я вам помогу. Надо отнести ее в ближайший дом, а потом вы свезете ее к себе домой.

Его голос звучал таким неподдельным сочувствием к её горю, что Текла не выдержала и заплакала. Она нагнулась и поцеловала мать. Возница взял маленькую старушку, и обращаясь к Текле, принялся утешать ее почти тем же тоном, каким он только что перед тем говорил со своими лошадьми.

– Перестаньте плакать, моя милая. Ну, понятно, вам тяжело. Смотрите, какое у неё счастливое лицо! Должно быт, умерла во сне? От старости? Да? Вы живете в Синг-Синге?

Текла замотала головою.

– Ну так в Тарритауне?

– Нет… мы… мы живем в Нью-Иорке.

– Вот оно что! Мне вас очень жаль. Может быть у вас есть здесь, где-нибудь по близости, родственники?

– Я знаю тут одну привратницу и её мужа. Вот, если бы я могла добраться до них…

– Ну, что же, я рад вам помочь. Садитесь, я вас довезу. Скажите только куда ехать?

Она все объяснила и взобравшись, на повозку, нагнулась и взяла из его рук тело матери. Затем он влез на козлы, подобрал возжи и слегка ударил ими лошадей. Они встрепенулись и двинулись вперед.

– Я вас довезу до места, будьте покойны, – сказал он, обращаясь к Текле. – Сидите себе спокойно. Хотите плачьте, хотите нет. Лошадям придется пробежать несколько лишних миль, ну, да ничего, это им ни почем. Правда, мои миленькия?

Дорога шла под гору и он постепенно стал все более и более натягивать возжи.

– Осторожнее, Пиш, так… так… не дури!

Съехав с горы, он пустил лошадей рысью, так как теперь нечего было опасаться, что повозка налетит на них.

– Никогда еще во всю свою жизнь не видал таких славных лошадок, – проговорил он с улыбкою, оборачиваясь к Текле.

Глава XV

За последние дни Лу, много передумала. Впечатлений было много, но она все еще не могла хорошенько разобраться в них и притти к определенному выводу. Жизнь, при более близком соприкосновении с нею, оказалась очень сложною. Лу часто становилась в тупик, не находя ответа на мучившие её вопросы. Чем больше она сталкивалась с людьми, тем ощутительнее становилось её изолированное положение и полное одиночество. Первое время ее заинтересовали учащиеся в колледже, но это продолжалось недолго. Она не могла сойтись по товарищески с этой гордой, самонадеянной, заносчивой молодежью, хвастливо заявлявшей, что она победит в жизненной борьбе. Навязчивое, грубоватое ухаживание молодых людей было ей противно, равно как и их самовлюбленность. Товарки Лу по колледжу были такие же беспомощные, неприспоспособленные к самостоятельной жизни, как и она. Некоторые из них были в дружеских отношениях с молодыми людьми и весело проводили с ними время. В колледже царило какое то болезненно приподнятое, нервное настроение, а при таких условиях можно ли было быть счастливой. Лу занималась усердно, стремясь достичь полной самостоятельности, но реальная жизнь оставалась для неё по-прежнему скрытой за какой-то тяжелой занавесью. Никто из её товарищей не мог бы объяснить, что именно побуждает его учиться и только очень немногие стремились к определенной, намеченной цели. Среди девушекь замечалась полная неудовлетворенность жизнью и весьма смутные представления о будущей их деятельности. Неужели жизнь никогда не дает удовлетворения? Неужели она обманулась и приняла блестящий призрак жизни за действительность? Неужели веселый смех и песни, манившие ее в детстве в Томмкинс-парк, а позднее в сквер, вызывались только животною потребностью произнести известные звуки, а не другим, более глубоким и сложным чувством? Со дня ареста Теклы, Лу постепенно все больше разочаровывалась в окружающей действительности. Она часто вспоминала Теклу, казавшуюся ей воплощением веселья, здоровья и той безгранично свободной жизни, о которой она так тосковала.

Лу часто говорила с Дорою на эту тему.

– Я добилась свободы, благодаря скандалу с Теклой, – сказала она однажды. – Но на что она мне? Бедная Текла! Где то она теперь и что с нею?

– Как ты думаешь, – задумчиво спросила Дора, – хорошо-ли, что меня так оберегают, холят в то время, как сотни девушек выбрасываются на улицу на произвол судьбы?

– Я сама не могу еще разобраться в этом, Дора.

Окна Дориной гостиной выходили на Грамерси парк.

Ночью шел дождь и несколько раз принимался вновь лить в течение утра. К полудню ветер разогнал тучи, выглянуло солнце и начало припекать почти также сильно, как и в августе.

Дора высунулась в окно и посматривала то на улицу, то на зелен парка, казавшуюся особенно свежей после дождя. Лу уселась удобно в маленькой качалке и положила ноги на подоконник, в руках у неё был томик поэмы «Рубеянс», который она лениво перелистывала.

– Знаешь, Лу, Дик должен скоро приехать.

– Когда же?

– Недели через две.

Лу схватила протянутую ей руку и крепко пожала. Ей вспомнилось последнее свидание с Адамсом.

– Что с тобою, Лу?

– Сама не знаю.

– Отчего ты мне никогда ничего не расскажешь о нем?

– О ком же?

Дора рассмеялась.

– Что навело тебя на эту мысль?

– Скажи, ты часто его вспоминаешь?

– Не знаю. Он такой серьезный, Дора.

– Да, – сказала Дора, – таких людей, как Дик, никого на свете.

Они сердечно пожаля друг другу руки. Скрытая нежность, проявлявшаяся в каждом слове, придавала им что-то трогательное.

Лу снова принялась на книгу и вскоре углубилась в чтение очаровательных стихов. Через некоторое время книга выпала из её рук.

– Хорошо сидеть в уютной комнате и мечтать о том, как хороша жизнь, но нельзя ограничиться этим, надо, наконец, работать, действовать. Чтобы предпринять мне?

Дора поспешно отошла от окна, лицо её выражало полное недоумение, глаза были широко раскрыты от удивления.

– Что там такое? Что ты увидела на улице?

Лу быстро поднялась с качалки и подошла к окну. Дора протянула руку и привлекла подругу к себе.

– Дора, – воскликнула Лу, – ты, вероятно, видела сейчас Дика?

– Да, он только что приехал.

– В таком случае я ухожу.