Она побежала за отцом, но раздался строгий окрик полисмена и тотчас же другой великан-полисмен преградил ей дорогу. Он схватил девушку за голову и круто повернул ее назад.

– Ну, это дудки, – сказал он дерзко, но не без добродушие в голосе. – Лучше уходите отсюда по хорошему. Ступайте-ка себе домой.

Но она не хотела уходить, она хотела увидеть, куда уведут её отца. Тогда полисмен вышел из себя, схватил Теклу за плечо и вытолкнул ее на улицу.

– Ступайте домой или вас отправят к Джерри, – предупредил он ее.

– Что вы сделаете с моим отцом?

– Запрем его в камеру. Вы его больше не увидите и вам нечего здесь оставаться. Ступайте домой. Ступайте же.

Он спустился со ступенек и направился к ней. Текла поспешно отошла от него на несколько шагов. Прошло несколько часов, а Текла все еще стояла на углу, с тревогою устремив взор на мрачное серое здание полиции. Наступила ночь и она, рыдая, пошла домой.

Карла вытолкнули через дверь на маленький, вымощенный дворик, окруженный с четырех сторон целым рядом каменных камер, с обитыми железом дверьми.

Камеры первого этажа предназначались для женщин. Карл по ступенькам спустился вслед за полисменом в подвальное помещение. Полисмен грубо втолкнул его в узенькую камеру и тотчас же запер за ним дверь на замок. Затем полисмен отправился делать обход своего участка. Не успел он удалиться, как из соседней камеры послышался грубый голос:

– Эй, кого там привели?

Карл ничего не ответил. Он опустился на деревянную скамейку, стоявшую у стены, закрыл лицо руками и заплакал. Он думал о Катрине, Эмилине, Текле и очень боялся за них.

Наступила ночь. Карл прислонился к стене в уголке камеры, и, скорчившись на скамейке, вскоре заснул, измученный всеми пережитыми за этот день волнениями. Но спал он неспокойно. Он часто просыпался, вскакивал и с недоумением озирался, не понимая, как и зачем он попал в эту камеру. Стоило ему только проснуться и все мысли его сосредоточивались на Катрине и детях, о себе он и не думал. Но усталость брала свое и он снова засыпал. Мирные, тихие сны успокаивали его истерзанную душу и на губах его появлялась улыбка.

Ему снилось, что он и Катрина на родине, в Германии, играют с сестрами и братьями на зеленом лугу, позади отцовского дома. Он видел пухлую, краснощекую Fräulein, которую он так любил и с которой потом повенчался и переселился в Америку. Ему снились счастливые годы усиленной, напряженной работы, когда он понемногу откладывал деньги для своих детей; видел он крошку Теклу, которая, весело смеясь, карабкалась ему на плечи или набивала ему трубку. Но Карл просыпался и все эти светлые картины невозвратимо утраченного прошлого исчезали. Он вспоминал тотчас же об обрушившемся на него несчастии и ему становилось страшно. Сердце тоскливо ныло и сжималось.

Он не понимал, за что его арестовали, в чем он провинился перед тем обществом, которое, ведь не постеснялось обворовать его.

– Смотри, не попадайся, а то тебя упекут в тюрьму на десять лет, – предупреждал его шесть лет тому назад Абе Ларкинс.

На следующий день, в девять часов утра, Карла отвезли в карете в Джефферсон Маркенс Корнс, куда явился и владелец магазина. Карла поместили за решеткой.

После снятия показаний с потерпевшего, клерк пристально посмотрел на Карла и предложил ему внимательно выслушать чтение протокола, объяснив предварительно важное его значение.

Началось чтение. Судья откинулся на спинку кресла, оперся головой на руку и принялся внимательно изучать лицо обвиняемого. Судье было около шестидесяти лет. Он уже много лет занимал место судьи и был очень непопулярен среди нью-йоркских журналистов и адвокатов. Он слыл за человека очень раздражительного, упрямого, высокомерного, взбалмошного и не считавшегося с чужим мнением. Очень тщательно изучал он всегда все поступавшие к нему дела, находил, что все полицейские – воры и бездельники, и постоянно обвинял их в злоупотреблении властью и в вымогательстве денег.

Судья глядел на Карла и по выражению его лица ему вскоре стало ясно, что подсудимый ровно ничего не понимает из того, что так торжественно читает клерк. Невинность подсудимого казалась ему вне всякого сомнения.

– Вот еще одна невинная жертва тупоголовой полиции и человеческой глупости, – подумал судья. – Если бы на Фишере было хорошее платье, если бы по внешнему виду он походил бы на маклера или проповедника, они никогда не тронули бы его, они постарались бы объяснить все простым недоразумением, стали бы доказывать, что кто-нибудь обманул Фишера и подсунул ему фальшивый билет. Но он беден, невежественен и потому они, не задумываясь, хватают его, тащат в тюрьму, бьют и оскорбляют его, до тех пор, пока он не докажет всю лживость взведенного на него обвинения.

Судья задумался. Клерк закончил чтение и в строго юридических выражениях объяснил Карлу, что он имеет право не говорить того, что не соответствует его интересам.

– Вы слышали, в чем вас обвиняют? Что вы имеете сказать? – прибавил клерк.

Карл упорно молчал и растерянно смотрел на клерка.

– Он вас не понимает? – вмешался судья, смотря на Карла, который, услыхав дружеский голос, повернул голову в его сторону. Каждая черта его лица дышала глубокой благодарностью к сострадательному судье.

– Знали-ли вы, когда расплачивались в магазине, что билет сделан от руки? Вы вместо право не ответить мне, если хотите.

– Да, – медленно проговорил Карл с полными слез глазами. – Я сделал билет.

Его тронула доброта судьи. Прежний гнетущий страх исчез, его сменила тихая грусть.

Судья с удивлением взглянул на Карла, бледные щеки которого покрылись румянцем. Он не верил своим ушам и не мог согласовать это признание с тем, что он так ясно читал в добрых, карих глазах Карла.

– Есть у вас в городе знакомые, родственники? – спросил он, помолчав немного.

– У меня есть кузен, Вильям Рётинг.

Судья задумчиво крутил ус, не сводя глаз с Карла. Он был очень взволнован неожиданным признанием Карла, любопытство его было возбуждено. Он жалел, что дело неподсудно ему, что нельзя будет подробно изучить его. – Нельзя сухо и формально отнестись к этому делу, – думал он. – Тут нужно проявить мудрость и понимание человеческой души, а не руководствоваться только известной статьей закона. Только при таком отношении может восторжествовать правда и правосудие. Но что может он сделать? Он совершенно бессилен.

– Я должен передать вас в руки федеративных властей, – сказал он. – Советую вам послать за вашим кузеном и сейчас же пригласить адвоката для ведения дела.

Карла отвезли в главное полицейское управление на Мальберри стрит. Здесь с него сняли фотографию и посадили в одну из подвальных камер.

Карл, помня совет судьи, попросил полисмена, отводившего его в камеру, послать за Вильямом Рётингом. Но на подобные просьбы заключенных, если они бедны и не имеют влиятельных связей, не обращают внимания. Закон требует немедленного исполнения подобных просьб, но полиция ничего не делает бесплатно.

Тщетно ждал Карл в воскресенье появление Рётинга. Ночь он провел без сна, теряясь в догадках, что-то теперь с ним сделают. С нетерпением ожидал он двоюродного брата, надеясь, что тот хоть несколько успокоит его.

В девять часов его вывели из камеры и вместе с четырьмя другими арестантами выстроили в ряд перед сыщиками, которые внимательно осмотрели его и объявили, что не знают его. В это время в комнату вошел шериф, взял Карла и повел в здание почтовой конторы, к заседавшему там комиссару. Здесь снова повторилась вся процедура, проделанная уже раз на суде: Карлу предъявили обвинение в подделке кредитного билета и в попытке сбыт его в магазине, а затем ему опять высокопарным судейским языком пояснили, что он должен говорить осторожно, чтобы не наговорить на себя.

Молча стоял Карль перед комиссаром, вслушиваясь в непонятные для него слова.

– О, да. Я сам сделал деньги, – сказал он машинально, заметив, что комиссар ждет ответа.

Итак, подсудимый сам сознался в совершенном им преступлении, теперь оставалось только приговорит его к принудительным работам и разузнать, нет ли у него сообщников. После допроса Карла отправили в тюрьму на Ладло стрит. Шериф же должен был произвести обыск на квартире Фишера. Рано утром, во вторник, шериф отправился на квартиру старика. Дверь открыла ему Эмелина. Когда он показал ей свой заначек и объявил, что пришел произнести у них обыск, она тотчас же нахмурилась и хотела захлопнут дверь перед самым его носом, но он оттолкнул ее от двери и прошел в комнату, выходившую окнами на улицу.