Не доходя до Четырнадцатой улицы, Текла остановилась, залюбовавшись выставкой изящной обуви. Подоконник был сплошь затянуть черным бархатом и на этом фоне были расставлены бронзовые туфли с бисерными украшениями и тут же красовались белые, черные, красные атласные башмаки.

– Эмелина пришла бы в восторг от таких туфель, – грустно проговорила Текла. – Нельзя ли будет подарить ей на Рождество такую пару.

– О, да, – ответил Карл. – Эта можно будет сделать. Что-то в звуке его голоса наполнило счастьем все существо Теклы. Лично для себя, она ничего не желала. Но ее давно уже тяготило мрачное настроение Эмелины и тревожное состояние отца. Страх, отравлявший ему жизнь, невольно отражался и на Текле. Теперь она вдруг почувствовала, что отец, почему-то, вдруг повеселел и, хотя и не знала причины, но спокойствие отца отразилось и на её настроении.

Подхватив с тротуара свои корзины, они стали проталкиваться сквозь толпу. Двумя течениями медленно двигалась толпа гуляющих по тротуару. Перед витринами постоянно толкалась публика, двери магазинов беспрестанно открывались и закрывались.

Карл и Текла снова остановились перед большой витриной посмотреть выставку кукол. Было немыслимо пробраться к самой витрине и им пришлось стать позади всех. Но медленно подвигаясь вперед, им удалось наконец протиснуться в первый ряд. Очутившись перед витриной, они поставили свои корзины на тротуар, рядом с собою. Посреди витрины была изображена лужайка. Нарядные куклы весело танцевали на ней. Несколько отступя от лужайки, возвышался пригорок, поросший тенистыми деревьями. Тут стояла группа кукол, с застывшими улыбками на устах; некоторые плели венки из маргариток и фиалок. На скамейках восседали солидные мамаши, с маленькими детьми на руках, а маленькие детские колясочки стояли около них на дорожке.

Карл и Текла стояли, не отрывая глаз от витрины, и трудно было решить, кто из них больше увлечен куклами. Карл стоял неподвижно, вытянув по швам руки в грубых вязанных перчатках. Как всегда, на нем было его старое, полинявшее, коричневое пальто, оттягивавшее ему плечи; старая шляпа была надвинута на самый лоб, длинные волосы и борода растрепались от ходьбы. Старик очень напоминал своим видов придурковатого немецкого крестьянина. Но стоило только заглянуть под широкополую шляпу Карла, чтоб каждому бросилась в глаза добрая улыбка, с которой он смотрел на кукол, его старческое, сморщенное от удовольствия лицо и светящиеся радостным блеском глаза. Текла стояла рядом с отцом, наклонив голову на бок. Лицо её и улыбка дышали безотчетною грустью. Эта здоровая, грубоватая девушка, очень походившая своей фигурой и многими стремлениями на мужчину, не могла равнодушно видеть куклу или ребенка. Как бы ей хотелось иметь такое же крошечное, беспомощное создание.

Вдруг публика неожиданно заволновалась, началась давка. Сзади на толпу немилосердно напирал, прокладывая себе дорогу к витрине, высокий человек в синем мундире, а за ним вслед шел худощавый, нервный управляющий.

– Вот они стоят, рядом с корзинами.

Карл медленно повернул голову и в ту же минуту чья-то тяжелая, костлявая рука схватила его за воротник пальто и больно придавила ему шею возле самого уха.

– Забирайте ваши корзины, – сказал полисмен, силою пригибая старика к тротуару. – Живее поворачивайтесь, слышите, что я вам говорю.

Карл обезумел от страха. У него закружилась голова и потемнело в глазах. Он долго шарил по тротуару, отыскивая ручки своих корзин и, наконец нащупал их. Он оглянулся вокруг диким, растерянным взглядом и увидел целое море удивленных, испуганных лиц, с любопытством смотревших на него. Неожиданное появление полисмена и его грубое обращение с отцом поразили Теклу. Она впилась глазами в полисмена и, как вкопанная, простояла на месте несколько минут, затем быстро сняла перчатки и со сжатыми кулаками набросилась на охранителя порядка. Текла горько плакала, ободряла отца и так и сыпала нелестными эпитетами по адресу полисмена, нанося ему по лицу удар за ударом.

Она там стремительно налетала на колосса в синем мундире, что тот даже пошатнулся и чуть было не свалился в снег. Управляющий кинулся ему на помощь и с трудом оттащил в сторону обезумевшую девушку, наградившую его за непрошенное вмешательство увесистым ударом в переносицу. Публика волновалась; некоторые спешили поскорее уйти от этой безобразной сцены, другие, напротив, энергично проталкивались вперед. Толпа все увеличивалась, со всех сторон сыпались вопросы, слышался смех и остроты по адресу полисмена и управляющего. Полисмен бросился к Текле и потащил за собою Карла. Он схватил Теклу за кисть и изо всех сил принялся крутит ей руку. Боль была невыносима и через несколько минут девушка упала на колени перед своим мучителем.

– Я вас обоих отколочу, если ты только посмеешь еще драться, ведьма этакая.

– Не трон его, Текла, – дрожа от страха умолял ее Карл. – Он прибьет тебя. Все уладится, пойдем по-хорошему. Ах, Боже мой, Текла, оставь его в покое.

– Забирайте же ваши корзины, – закричал полисмен, подталкивая к ним Теклу. Голос отца несколько успокоил Теклу, она послушалась грозного окрика полисмена, покорно нагнулась и подняла свою ношу. Она продолжала плакать и жалобно причитать, проклинала полисмена и жадную до скандалов публику. Толпа отхлынула, полисмен воспользовался удобным моментом и повел своих пленников по образовавшемуся узкому проходу, щедро награждая их тумаками в спину.

Вслед за полисменом шел управляющий. Они свернули на Тринадцатую улицу и вскоре вошли в здание полиции. Полисмен пропихнул Карла и Теклу вперед, к длинному, высокому столу, за которым сидел сержант. Это был человек лет сорока, небольшого роста и очень полный. Его круглая голова, с коротко подстриженными волосами покоилась на короткой, бычачьей шее. Густые, черные усы полузакрывали чувственный рот. Нос был маленький, острый. Мутные, карие глаза смотрели враждебно и подозрительно. Он не умел улыбаться, а только презрительно гримасничал. Быстрым взглядом окинул он вновь прибывших, машинально взял в руку перо и обмакнул в громадную чернильницу.

– Я арестовал его на улице. Вот этот господин, – полисмэн указал рукой на управляющего, – обвиняет его в сбыте фальшивого кредитного билета. Девушка была со стариком.

Сержант в упор посмотрел на Карла и сурово спросил:

– Как вас зовут?

– Отвечайте, – сказал полисмен, – скажите, как вас зовут.

– Карл Фишер.

– Где вы живете?

Карл чувствовал себя очень нехорошо, мысли его путались. Он с трудом улавливал вопросы сержанта. Полисмен сильно встряхнул его за плечо и повторил вопрос.

– Вас спрашивают, где вы живете?

– В Вашингтон сквере.

– На какой улице, какой номер вашего дома?

Карл медленно провел рукою по лбу, видимо стараясь что-то вспомнить. Текла ответила за него.

– Чем занимаетесь?

– Отвечайте же, – сказал полисмен, – чем вы занимаетесь?

– Он был прежде гравером, – с трудом выговаривала Текла, дрожащим от гнева и обиды голосом. – Не смейте его так пихать! Что вам от него надо?

– Вы бывший гравер? – спросил сержант Карла, устремив на него пристальный взгляд.

– Да.

– Вы не занимаетесь теперь этим делом? Давно бросили?

– Лет пят, шест тому назад.

– А что же вы делали все эти годы?

– Я делал деньги.

– Будьте осторожнее в ваших словах, – резко оборвал его сержант. Вы сами себе выдаете.

Он заполнил лист, спросил у управляющего его имя, где он служит, какое место занимает. Затем он взял поддельный кредитный билет и вложил его в конверт. Карла обыскали, отобрали все имевшиеся при нем деньги, нож и тут же завернули все в пакет и приложили к нему печать.

– Отведите его в камеру, – сказал сержант, раскачиваясь на стуле и протягивая руку к лежавшей на столе вечерней газете. – Девушку освободите, отпустите домой. К ней не предъявлено никакого обвинения.

Полисмен толкнул Карла по направлению к двери, в глубине комнаты.

– Куда вы его ведете? – спросила Текла. – Папа, папочка! Отдайте мне его!