Встревоженная мистрисс Сторрс взглянула на дочь и, заметя её смущение, продолжала еще более мягким тоном: – Я решила поговорить с тобою откровенно, моя милая, находя, что наступил такой момент в твоей жизни, когда каждая мать обязана высказать свое мнение дочери и указать ей на то, что готовит она себе в будущем. Не принимай это так близко к сердцу. Я, ведь, не упрекаю тебя, да и не в чем упрекать тебя. Я хочу только добиться, чтобы ты была осторожнее с мистером Адамсом.

Вышеприведенный разговор происходил полгода спустя после появления мистера Адамса в пансионе мистрисс Сторрс. Слова матери натолкнули Лу на новые для неё мысли и первое время она избегала общества Адамса. В продолжение целого года она ежедневно посещала школу Берлица и брала уроки музыки. Иногда Адамс поджидал ее на улице, в нескольких шагах от дома, и провожал в школу или на урок. Оба очень любили эти утренние прогулки и часто, увлеченные чудною погодою, они отправлялись в парк, манивший их своею прохладою, свежею зеленью травы и деревьев.

Но больше всего интересовала Лу ночная жизнь города, о которой она имела лишь смутное представление. Окно её спальни выходило в сквер и она целыми часами просиживала около него, наблюдая за шумною жизнью улицы и чутко прислушиваясь к звонко раздававшимся в сумерки смеху и крикам. Вот где настоящая жизнь, не знающая никаких стеснений, думалось ей и хотелось поближе познакомиться с этой жизнью, казавшейся ей издали такой заманчивой и интересной. Вечером, Лу часто видела из своего окна прогуливавшегося в сквере Адамса. Как завидовала она его самостоятельности, как хорошо ни от кого не зависеть. Как бы хорошо пойти, куда глаза глядят, побродить по лабиринту громадного делового города, полного таинственности и прелести. Ночью, когда все в доме покоились сном праведным, Лу осторожно спускалась вниз и отправлялась в сквер посидеть с Адамсом. В эти ночные часы сквер был совершенно пуст; волна жизни откатывалась от него куда-то далеко. Лу бывала настроена очень нервно; неизвестность привлекала ее, но пока её приключения ограничивались ночными свиданиями в сквере. Как это ни странно, но Адамс всеми силами удерживал девушку от более рискованных шагов. Эти ночные свидания украдкой доставляли ему большое удовольствие. С живым интересом наблюдал он каждый раз быструю смену впечатлений рвущейся на встречу жизни девушки, но не соглашался пойти с ней куда-нибудь за пределы сквера. Было время, когда и ему жизнь представлялась полной таинственной прелести, но он уже успел познакомиться с её темными сторонами и отлично изучил дневную и ночную жизнь громадного города. Бесцельная, безбедная жизнь начинала надоедать ему. Кутежи опротивели ему и все чистое и невинное вызывало в нем теперь чувство поклонения. Лу нравилась ему. Он восторгался её несложившейся еще фигурой и чудным цветом лица. Но любопытство её приводило его прямо в ужас. Как мало понимала она, что кроется под тем, что так страстно хотела узнать. Сначала он вы за что не хотел согласиться на свидания с нею ночью, в сквере, и она очень обиделась на него за это.

Кипучая, деятельная жизнь казалась Лу чрезвычайно интересной, но многие стороны этой жизни были ей непонятны и она часто обращалась за разъяснениями к старшим, но в ответ получала одни лишь нравоучительные наставления.

Жизнь была бы нестерпимо тяжела для Лу, если бы у неё не было подруги, которую она положительно обожала. Она беззаветно любила Дору Престон, заменявшую ей сестру. Мистрисс Сторрс часто бывала у Вандемеров, и Лу, чтоб повидаться с Дорой, отправлялась обыкновенно вместе с матерью к тетке. Если Лу не заставала свою подругу у Вандемеров, то отправлялась к Престонам и прямо проходила в библиотеку, где Дора обыкновенно просиживала целые часы, углубившись в чтение. Лу была не из трусливых, не тем не менее она всегда робела в присутствии судьи Престона. Судья был очень неразговорчив и большею частью молчал. Но на счет его воззрений и взглядов не существовало двух мнений.

Дора выросла в доме своего мрачного отца. Теперь ей шел восемнадцатый год. Это была необыкновенно серьезная и глубокая натура. Все, что переживала она своею нежною душою, моментально отражалось на её выразительном лице. Её ласковые, серые глаза светились мягким, внутренним светом. Она была отлично образована, училась у лучших учителей и воспитывалась под непосредственным наблюдением мистрисс Вандемер. Несмотря на свои семнадцать лет она часто производила на других впечатление настоящего ребенка. Она искренно и глубоко любила людей, легко волновалась до глубины души и часто поддавалась своему неостывшему еще юношескому пылу. Она была очень религиозна и ни в чем не уступила бы самой идеальной монахине. Она нежно и преданно, как истая Джульета, любила Ричарда Вандемера. Религия и любовь сливались у неё в одно гармоничное целое. Ребенком она посещала церковь с м-сс Вандемер, бывала на миссионерских собеседованиях и в благотворительных учреждениях. Девочка благоговейно относилась к деятельности м-сс Вандемер и считала посещения благотворительных учреждений святым делом. На церковь она смотрела, как на дом, в котором обитает Божество.

Она часто ездила с м-сс Вандемер по приютам и с её разрешения привозила детям игрушки, а старушкам цветы, кружевные чепцы и платки. М-сс Ванденер никогда не брала ее с собой в приюты для беззащитных или падших девушек. Дора обыкновенно в таких случаях терпеливо ожидала ее в экипаже, на улице, и с болью в сердце недоумевала, отчего ей нельзя побывать в этих приютах. Она не понимала и не знала тайны этих мрачных учреждений, но она была способна рыдать с жившими там несчастными женщинами, сочувствовать их тяжелому, непонятному ей, горю. Она без критики приняла на веру все догматы епископальной церкви и много вложила собственной поэзии в её обрядовую сторону. Любовь к Ричарду Вандемеру также, как и глубокая религиозность, составляла главную основу всей её жизни. Она любила его с тех пор, как начала себя понимать и всегда признавала его полную власть над собою. Ребенком она, по первому его зову, тотчас же прибегала к нему. Величайшим счастьем считала она чем-нибудь услужить ему. Она инстинктивно старалась жить в мире с отцом, сообразоваться с его желаниями, и потому между отцом и дочерью установились ровные, невозмутимо спокойные отношения. До самого последнего времени она не испытала никакого личного горя.

Как-то в июне Лу было особенно тяжело на душе и ей захотелось поговорить с человеком, которому она могла бы чистосердечно излить все то, что накипело у неё на душе. Она отправилась к Вандемерам и застала Дору в библиотеке, погруженную в чтение.

– Поедем в парк, Дора, – сказала она. – Я так несчастна сегодня.

– Ты несчастна, Лу? Вот никогда не поверила бы. Ты всегда так весела.

– Мне тяжело и я никак не могу встряхнуть себя! Тоска одолела.

– Действительно, милая Лу, ты сегодня совсем не похожа на себя. Что случилось?

– Пойдем в парк. Там я все тебе расскажу.

Молодые девушки вышли из дому, перешли улицу по направлению к парку, открыли запертую на ключ калитку и медленно дошли до скамейки, стоявшей под раскидистым большим вязом. В нескольких шагах от них сидела мать с дочерью. До Доры и Лу едва доносился голос дочери, читавшей в слух.

– Какая жара и духота сегодня на улицах, – сказала Лу, – за то здесь свежо и прохладно.

– Рассказывай твою тайну.

Лу мечтательно посмотрела на зеленую лужайку, видимо соображая что-то.

– Не понимаю таких людей, как мама, которым горе кажется чем-то приятным. Я твердо решила, Дора, быт счастливою или же совсем не жить. Мне необходимо, так или иначе, получить полное удовлетворение и свободу, которая придает жизни хотя бы кажущуюся ценность. Я хочу действовать вполне честно, а мне приходится жить на счет мамы и все время протестовать против её же планов. Она теперь в восторге, потому что тетя Сусанна согласилась взять меня и Эми с собою Нью-Йорк. То, что в её глазах имеет громадную важность, кажется мне пустяками.

– Отчего ты не хочешь рассказать мне о своем горе, Лу, – мягко остановила ее Дора.