Балидор стоял на дальнем краю комнаты с белыми стенами, и смотрел поверх голов и тел на монитор, который занимал всю стену их самого большого конференц-зала.

Пока Балидор находился там, не отрывая взгляда от трансляции, помещение продолжало заполняться видящими. Он осознал, что ощущает лёгкую благодарность за то, что Нензи к ним ещё не присоединился — хотя он знал, что его придётся привлечь к этому, и скоро.

Эта мысль лишь смутно отложилась где-то в уголке сознания Балидора.

Остальные 90 % его внимания оставались прикованными к костлявому лицу, которое занимало большую часть монитора. Узнаваемые черты стёрли всё остальное помещение. Балидор сосредоточился на нём всем своим существом, впитывая каждую деталь, затерявшись в глазах и свете другого, пытаясь ощутить за ними живое существо, хотя бы чтобы подтвердить, что этот образ реален.

Это был Менлим.

Урождённый в клане Пьюрстред. Опекун сироты, Нензи Алгатэ. Скандально известный создатель смертоносного Syrimne d’ Gaos. Прославившийся в мире видящих ещё до этого тем, что украл документы, описывающие утерянные военные искусства Адипана, и без разрешения преподавал их необученным видящим.

Кем бы ещё он ни был, Менлим почти вызвал Третье Смещение собственноручно, и на сотню с лишним лет раньше.

История гласила, что он умер более девяноста лет назад. Он совершил самоубийство в пещерах Повстанцев в Баварских горах, перед множеством свидетелей-видящих.

И, тем не менее, чем дольше Балидор смотрел и использовал свой свет, тем сильнее убеждался, что это действительно он. Даже после того шоу кривых зеркал в Аргентине, даже после всех тех игр, которые они вытерпели от рук Тени, он не мог спорить с тем, что знал его свет.

Это не проекция. Это Менлим из клана Пьюрстред, живой и во плоти.

Балидор готов был в этом поклясться.

В конечном счёте, Элли оказалась права. Она верила, что Менлим до сих пор жив; Балидор не раз ощущал это в её свете и разуме, ещё до того, как она вынесла это на обсуждение остальной группы. Она видела это, и она оказалась права.

Он постарался сосредоточиться на живой трансляции, отключиться от того, что говорили все вокруг него, что было непросто, поскольку они спорили, перекидываясь репликами через стол из полированного дерева — деревянный стол, который, должно быть, стоил состояние, учитывая цену древесины в эти дни. Глядя на монитор, пока видящие вокруг него реагировали и орали друг на друга, Балидор аккуратно давил на различные аспекты одних из самых плотных Барьерных щитов, с которыми он когда-либо сталкивался, пытаясь прощупать существ за ними.

Эти существа отталкивали его с такой же лёгкостью, будто он был пищащим москитом.

Балидор помнил Менлима со времён войны, хотя они встречались лишь раз.

Даже учитывая его фотографическую память видящего, та единственная встреча в Германии в 1917 году не была причиной, по которой он верил, что Менлим действительно стоит там, на ступенях здания Конгресса в Вашингтоне.

Нет, дело в другом — в чём-то, что Балидор ощущал через верхние слои своего света. Вопреки неуловимости этого чувства, он доверял этому импульсу, возможно, даже больше, чем доверял более конкретным aleimi-отголоскам или даже физическим органам чувств. Он знал, что подсказки этой интуиции нужно оценить, оспорить, исследовать, отследить, определить источник, проанализировать, подтвердить, заново подтвердить.

Но он уже в это верил.

То, как подобное возможно, по-прежнему от него ускользало. Балидор не знал, был ли Менлим на самом деле сарком, посредником или даже ожившим трупом, как одно из тел Фиграна. Он подозревал, что правда крылась в каком-то другом объяснении, которого они ещё не видели, но эту подсказку интуиции он тоже пока что никак не мог подтвердить.

Рядом с высоким видящим с лицом черепа стоял Фигран, в небрежной, но бдительной позе, сложив руки перед пошитым на заказ костюмом.

В физическом плане Фиграна практически невозможно было узнать.

Вместо худого, нервного, наполовину истощённого видящего, которого помнил Балидор, там стоял хорошо сложенный мужчина с выраженным подбородком; его можно было узнать только по глазам, форме губ и скул. На подбородке виднелась лёгкая тень полуденной щетины. Его рыжевато-каштановые волосы были убраны назад заколкой-зажимом, подчёркивая высокие скулы на квадратном лице. Его плечи сделались широкими и мускулистыми, грудь — накачанной, а талия стала толще, хотя всё равно оставалась узкой. Тёмно-синий костюм, который он надел с кроваво-красной рубашкой и галстуком, казался новым и дорогим.

Он выглядел так, будто его каким-то образом генетически реконструировали.

Несмотря на то, что янтарные глаза были знакомыми, там жило нечто чужеродное. Тот безумный свет, сиявший в их глубинах, исчез, но в то же время там жило так много тех деликатных нюансов Фиграна, которые Балидор помнил по их пленнику в отеле.

Там вновь жил некий элемент Териана.

Балидор не мог указать на точное различие, или даже с уверенностью сказать, что это означало (происходило это от повторного расщепления личности Териана или нет), но то мрачное ощущение дурного предчувствия лишь усиливалось по мере того, как он смотрел в эти желтоватые глаза.

Свет Фиграна окружал пожилого видящего, как будто защищая. Его лицо выражало бдительность, пока он сканировал лица толпы вокруг. Он выглядел как представитель дорогой личной охраны. Наблюдая своим светом, Балидор гадал, какая часть щитов вокруг Менлима происходила от Фиграна.

Последствия таких отношений тревожили Балидора ещё сильнее, чем та новость о Касс и Фигране, которую он услышал в Аргентине. Что-то в лице и энергии Фиграна вновь говорило о здравом рассудке, даже если это сопровождалось куда меньшей добротой и сердечностью в этих глубоких и умных глазах.

Боль ударила его в грудь, когда мысли вернулись к Касс.

Где она? Почему она не стоит с ними на этой сцене?

Вытолкнув мысль из головы, а также эмоции, которые хотели нахлынуть следом, он вновь сосредоточился на словах Менлима.

Эти слова как будто доносились из другой эры, пробуждая воспоминания, которые Балидор предпочёл бы оставить позади. Он узнавал отпечатки и даже некоторое содержание этих слов, хотя когда он впервые это услышал, их произносил Сайримн, в период самых худших боев Первой Мировой Войны.

— …Друзья мои, — звучание голоса Менлима было гладким, насыщенно бархатным.

Он положил белые, как будто костяные руки по обе стороны трибуны стального цвета. Его слова разносились эхом, умножаясь меж бетонных колонн на площади внизу.

— Мы достигли критического момента, — в его светлых глазах отражался круг прожекторов, освещавших приподнятую платформу. — Все мы знаем, что, скорее всего, мы видим конец нашего мира. Возможно, мы становимся свидетелями падения самой человеческой расы и цивилизации, которую она вырезала из земли и каменных пещер наших предков…

В бледно-золотистых глазах вспыхнула злость.

— До сих пор мы лишь сидели и смотрели. Мы наблюдали и ничего не делали, даже зная возможный (а то и точный) источник этого кошмара, — его голос зазвучал сильнее, твёрже. — Мы все знаем, что это не болезнь. Это оружие. Оружие, разработанное для уничтожения нашего вида вплоть до последнего его представителя. И оно добивается своей цели, мои братья и сестры. С каждым днём оно одерживает победу. С каждым часом. С каждой минутой.

Менлим сосредоточился на камере, и его землистая кожа слегка вспотела в жарком свете прожекторов.

Балидор впервые заметил кольцо репортёров от сетевых новостных каналов, которые его окружили.

Где, во имя богов, Касс? Почему Менлим не стал использовать её в этом?

Балидор предполагал, что Касс стояла бы подле него, окутанная его светом ещё сильнее, чем Фигран/Териан. Если это послание действительно адресовалось Мосту, как подозревал Балидор, почему Менлим не использовал своё самое эффективное оружие?

Менлим посмотрел на толпу позади облепивших его репортёров. Его черты исказились от вполне убедительного с виду горя, вопреки полыхавшей в его глазах злости. Эмоции ощущались почти настоящими, если не считать плотной стены вокруг aleimi этого существа и жёсткости света, который всё отражал и притягивал толпу как стальными кабелями.

Балидор тоже ощущал эту тягу.

Он узнавал её; он знал её мощь.

Эта сила напугала его, когда он впервые ощутил её в траншеях во время Первой Мировой Войны. Она пугала его и сейчас, хотя в данный момент он почувствовал её лишь краешком. Он помнил, как эта сила повлияла на его людей, путая их мысли, иногда даже заставляя их обратиться друг против друга.

Осязаемое приумножение мощи этой сети приводило Балидора в ужас, потому что он чувствовал, что какая-то его часть тоже может затеряться в этом — затеряться настолько, что он может никогда и не выбраться. Одна лишь неуловимость эмоций, которыми манипулировала сеть, заставляла его нервничать.

— …Какие бы причины этого ужаса ни назывались, разве кому-то из нас до сих пор есть до этого дело?

Толпа закричала «НЕТ!»

Даже некоторые репортёры это прокричали.

Менлим тоже повысил голос в ответ.

— Причины не имеют значения. Уже нет. Важно одно: Это. Должно. Прекратиться!

Раздалось ещё больше воплей, заглушив тех, кто стоял на вершине ступеней.

Балидор сканировал лица, по-прежнему отыскивая Касс, ища любой намёк на неё среди тел, которые прижимались к заграждениям вокруг подиума. Он её не видел.

Его разум скользнул вокруг самого Менлима, подбираясь поближе, но не позволяя этому металлическому свету притягивать его, не позволяя ему сбивать его с толка. Он хмуро покосился на Джорага и увидел в тёмно-синих глазах бывшего Повстанца такой же страх.