Прочесть язык тела Мэйгара было куда проще.

Я видела, как он подпрыгнул, увидев стоявшего там Ревика. Его лицо сделалось бледным, как мел, и это было заметно даже под заживающими синяками на его коже.

Его свет также заметно подпрыгнул на мониторе.

Чандрэ говорила мне, что после отъезда из Сиртауна у Мэйгара был непростой период в жизни, ещё до того, как его забрал Тень. По странному совпадению, большую часть того времени он прожил в Нью-Йорке, в каком-то потрёпанном жилом здании на Нижнем Ист-Сайде, притворяясь человеком и изредка выполняя кое-какую работу по разведке, в основном для бывших Шулеров. Он был в бегах от людей Ревика и от людей его матери, так что большую часть времени он прятался и прикидывался человеком.

Чандрэ, похоже, ему сочувствовала.

Глядя на него теперь, я невольно ощущала то же самое, несмотря на остаточную злость из-за того, что он сделал со мной.

В те несколько раз, что я сканировала Мэйгара в Олбани, я ощущала много одиночества в его свете. Оно тяжело ощущалось в нём, как саван депривации[12], граничащей с тошнотой разделения — и не просто такой тошнотой, которая возникает от слишком долгого воздержания от секса. Скорее, это та нехватка, которая длилась уже некоторый период времени, так долго, что отпечаталась в его aleimi в целом. В свете Ревика имелся такой же отголосок одиночества, так что я понимала разницу.

Наблюдая за Мэйгаром сейчас, я вновь осознала, что он наверняка знал о романе Рейвен и Ревика ещё до всего этого, хоть и не признавался самому себе. Может, он даже винил Ревика за то, что он оставил его мать с Шулерами.

Когда я спросила Ревика, почему он оставил Рейвен позади, он лишь рассмеялся.

Он сказал, что Рейвен первая сказала бы Галейту, если бы знала, что он планирует уйти. Но только после того, как она накачала бы его транквилизаторами, надела на него ошейник, наручники и заперла в шкафу, чтобы не дать сбежать. По его словам, Рейвен изначально была с ним только из-за его высокого положения в Пирамиде. Не будь Галейт счастливо и очень моногамно женат, Рейвен определённо попробовала бы соблазнить его вместо Ревика.

Я по-прежнему не слышала эту историю целиком — в смысле, о времени Ревика в Шулерах или о том, что наконец-то побудило его уйти. Конечно, мне было интересно, но я никогда не задавала ему вопрос прямым текстом. Я знала, что, в конечном счёте, должно было случиться нечто довольно серьёзное, но, похоже, никто не знал деталей, кроме самого Ревика, а он пока что не делился ими[13].

Мэйгар сказал, что Ревик попросил убежища потому, что им двигало чистое отчаяние.

Опять-таки, по словам Мэйгара, Ревик не то чтобы сдался — его поймали. Охрана схватила его возле лагеря Вэша, что являлось грубым нарушением перемирия между Шулерами и Семёркой. Ревик был избитым, измождённым и страдал от какой-то наркотической ломки. Он также утверждал, что его же люди пытались его убить.

Его первоначальное депрограммирование от Пирамиды во всех отношениях было жестоким, чрезвычайно публичным и настолько драматичным, что после этого Ревик десятки лет оставался изгоем общества. Когда мы встретились, примерно через тридцать лет, он по-прежнему оставался практически изгоем.

Статус бывшего Шулера также был для Мэйгара поводом ненавидеть Ревика.

Но даже когда я только познакомилась с Мэйгаром, я подозревала, что его ненависть носит более личный характер.

Теперь я наблюдала, как Ревик с непроницаемым лицом приближается к низкой кушетке.

Руки и лодыжки Мэйгара были свободно прикованными к стене и скованными меж собой, но они оставили ему достаточную свободу передвижений — пожалуй, он мог ходить по половине камеры вокруг кушетки, спокойно доходить до стула, стола, а также органического туалета и душа, находившихся у одной стены.

Ревик взял стул и поднёс его, поставив в одном-двух метрах от кушетки.

Я наблюдала, как он ставит стул, затем садится на него задом наперёд, положив свои длинные руки на спинку стула. Я подмечала в нём нервозность, начиная от нервного постукивания ботинком и заканчивая тем, как он стискивал спинку стула.

Он кашлянул, глядя Мэйгару прямо в лицо.

Мэйгар, в свою очередь, продолжал настороженно смотреть на Ревика, свободно сложив ладони на коленях.

Он выглядел так, будто не верил, что Ревик вообще к нему пришёл. Он тоже выглядел усталым, и почему-то моё сердце подскочило к горлу от выражения абсолютной капитуляции, проступившего в его шоколадных глазах, когда Ревик сел напротив него.

Я никогда не видела его таким грустным, или таким совершенно сломленным.

Что-то в его взгляде было таким уязвимым, что заставило моё сердце открыться, почти вопреки собственному желанию. Я видела, что Ревик отреагировал в схожей манере, осматривая лицо, тело Мэйгара и, наверное, его свет. Я знала, что в Ревике печаль, скорее всего, смешивалась с чувством вины, а также с почти парализующим чувством ответственности.

Учитывая, что на Мэйгаре был надет ошейник (пусть и простенький, с односторонней блокировкой), я сомневалась, что сам Мэйгар ощутил от Ревика хоть что-то. Если только он не читал язык тела Ревика намного лучше, чем я подозревала, то он едва ли представлял себе, о чём думал Ревик, пока сидел там. Я помню, как при первой встрече с Ревиком сама пыталась прочесть это его выражение, и каким непроницаемым мне оно показалось тогда.

Теперь я замечала все эти неуловимые проблески, вздрагивания и подёргивания достаточно хорошо, чтобы это почти походило на чтение его света.

После того, как они несколько секунд смотрели друг на друга, Ревик прочистил горло, показав одной рукой подбадривающий жест.

— Тебе здесь комфортно? — вежливо спросил он. — Я могу тебе что-нибудь принести?

Выражение лица Мэйгара сделалось ещё более настороженным.

Он глянул поверх плеча Ревика, затем обернулся назад, словно гадая, действительно ли Ревик говорит с ним, или он что-то упустил, когда вошёл.

— Ты голоден? — продолжил Ревик. — Ты бы хотел что-нибудь почитать? Может, принести портативный монитор?

И снова Мэйгар лишь уставился на него.

Затем он шевельнул рукой, открывая монитор, который до сих пор частично закрывался одеялом на кушетке. Повернув голову и посмотрев на него, Ревик помедлил, читая. Поняв, что показывается на экране, он позволил лёгкой улыбке заиграть на его губах.

Когда он опустил взгляд, щеки Мэйгара залились густым румянцем.

Вместе с тем пришла нахмуренность — наконец-то такое выражение, которое я привыкла замечать на его сильных азиатских чертах лица.

Ещё не видев их вот так, сидящими друг напротив друга, я бы сказала, что Мэйгар унаследовал 90 % своей внешности от матери, включая даже его телосложение — он был намного ниже и коренастее Ревика.

Но теперь, глядя на него, я поймала себя на том, что пересматриваю это убеждение.

Форма его скул внезапно показалась гораздо более знакомой, чем в прошлом.

Полные губы ему достались от матери, но форма его глаз и даже рук начинала казаться мне похожей на Ревика, а также ширина его плеч и длина бёдер. Я осознала, что он также немного походил на родную сестру Ревика, в основном глазами.

Теперь помогало и то, что я знала, как сам Ревик выглядел в его возрасте.

Благодаря тем сессиям в резервуаре, я видела его в тридцать-сорок лет, когда он работал на Менлима и ещё не достиг предела своего роста.

Прежде я и не осознавала, насколько молод Мэйгар по меркам видящих. С нашей последней встречи он подрос на несколько дюймов, и его лицо сделалось более вытянутым. Само собой, во многом это из-за того, что он похудел в плену, но я почему-то засомневалась, что дело только в этом.

Мне говорили, что внешность видящих обычно не перестаёт меняться, пока они не достигают возраста между восьмьюдесятью и ста годами. Затем, по мере взросления, их внешность вновь начинала заметно меняться где-то в триста-четыреста лет, у каждого видящего по-разному.

Лао Ху недвусмысленно дали мне понять, насколько незрелым является моё тело с точки зрения взрослого видящего.

Мне также говорили, что моё лицо и тело быстро взрослело с тех пор, как я вышла замуж за Ревика. Видимо, это тоже нормально; связанные видящие склонны производить друг на друга такой эффект.

Я думала обо всём этом, а Мэйгар тем временем прикрыл экран одеялом и хмуро посмотрел на Ревика с нескрываемым презрением.

— Ты за этим пришёл? — спросил он. — Чтобы высмеять мои читательские вкусы?

Ревик поднял ладонь в примирительном жесте.

— Брат… нет. Вопрос был совершенно искренним.

— Брат? Серьёзно? — когда Ревик промолчал, Мэйгар фыркнул и скрестил свои похудевшие, но всё равно мускулистые руки. — Почему, чёрт подери, они послали сюда тебя, чтобы спросить, не нужно ли мне чего? Это в понимании Балидора шутка такая? Потому что мне не смешно…

— Никто не посылал меня, брат. Никто.

— Бл*дь, да перестань ты со мной так говорить! — рявкнул Мэйгар. — Зачем ты здесь?

Ревик вздохнул, проводя ладонью по своим чёрным волосам.

Я наблюдала, как он пересматривает свой подход и мысленно пинает себя за то, что улыбнулся из-за книги.

Я невольно усмехнулась про себя, когда мельком увидела название и обложку через вторичную камеру. Я говорила Ревику, что Мэйгар увлечённо читал дерьмовые любовные романы. И он читал не просто любовные романы видящих; он читал и человеческие романы, даже такие, на которые люди смотрели с пренебрежением.

Это была одна из тех деталей, которая заставила Ревика расхохотаться в голос, когда он начал задавать мне вопросы о личной жизни Мэйгара.

Я знала, что Ревик спрашивал и у других.

Он также просматривал Барьерные образы детства Мэйгара в Сиртауне.

Я понимала, что некоторые из них, особенно те, когда мать Мэйгара впервые оставила его там с Вэшем, не на шутку встревожили Ревика — определённо сильнее, чем он признавался мне на словах. Я знала, что Ревик невольно воспринимал Мэйгара как сироту и изгоя. Он и сам большую часть своей жизни был сиротой и изгоем.