Утка и впрямь очень походила на дикую — пестренькая, чистенькая, с вытянутой вперед головкой, казалось, будто она в любой момент готова взлететь. Недоверчивая, красивая, но сердце материнское, мягкое, нежное.

«Совсем как у людей, — думала Галунка. — Вон сколько девушек считают неспособными создать дом и семью, а все потому что они озорницы и шутить любят, веселые, зато потом становятся самыми лучшими хозяйками, самыми преданными матерями».

Именно такой была серая утка, и потому Галунка особенно ее любила. Налюбовавшись ею, вытряхнув в траву все отруби, Галунка, все так же улыбаясь, направилась к дому. И только теперь заметила, что там, где клевали куры, чисто — ни проса, ни кур. Все они разбрелись по двору, по саду, вышли и в поле. И только гусь мирно сидел под акацией и смотрел на погреб. Его внимательный взгляд напомнил Галунке, что она собиралась сделать еще одно дело. Она оставила решето на лестнице и вошла в погреб. Гусь поднялся и вытянул шею. Из темного проема погреба долетел далекий зов гусыни. Гусь ответил на него еще более пронзительным криком, поднял лапу, подержал ее в воздухе и снова опустил на землю. На пороге показалась белая, в пепельных пятнах гусыня. Она насиживала в погребе. Гусыня бросилась к гусю и стала гоготать, словно рассказывая что-то, гусь ответил ей радостным бормотаньем. Потом они повернулись и, покачиваясь один подле другого, вперевалку двинулись по двору. Галунка вынесла им кукурузные зерна, они вдвоем поклевали. Вернее насыщалась гусыня, а гусь, довольный, не спускал с нее глаз. Потом они снова гуляли по двору, оживленно о чем-то переговариваясь.

Так они прохаживались вместе, пока гусыня отдыхала… Потом Галунка снова отнесла ее в погреб и заперла дверь. Глухо, издалека доносился время от времени крик гусыни, гусь отвечал на него и, как-то глупо уставившись на дверь, вновь замирал на одном месте. Потом отправлялся бродить по двору, но шел лениво, покачиваясь, словно пьяный, нехотя обрывал стебельки трав и снова продолжал прогулку. И вдруг замирал, прислушиваясь: не зовет ли кто, и бегом возвращался на свое место под акацией. Так он провел время до вечера, и на другой день. Он попробовал все способы подремать: и на одной ноге, и сидя на земле, повернув назад голову, и зарыв голову в перья на груди. Он дожидался часа, когда Галунка накормит кур, порадуется встрече с дикой уткой, а потом выпустит погулять гусыню. И они снова побродят вместе и поговорят…

А Галунка два дня подряд не выпускала гусыню, хотя была весела и, спускаясь в погреб, все загадочно посматривала на гуся. А он удивленный, не сводил глаз с двери погреба. До него долетали какие-то новые, незнакомые звуки. Он перестал ложиться и все стоял, вытягивая шею и напряженно прислушиваясь.

На третий день Галунка, улыбаясь, открыла дверь погреба, послышался далекий, сдавленный крик, гусь, как всегда, ответил. Но на этот раз слышались в его кличе и торжествующие нотки. Вместе с гусыней через порог стали перескакивать маленькие желтые гусята — пушистые и трогательно-беспомощные. Гусь остался на месте. Посмотрел на них одним глазом, затем скосил другой. Потом произошло нечто неожиданное: гусь поднял перепончатую лапу, подержал ее в воздухе, потом опустил и поднял другую. И сразу запрыгал на месте, затопал лапами, словно затанцевал веселое хоро. При этом он важно вытягивал шею и как-то смешно надувался. Закончив свой танец, гусь подбежал к гусятам и вытянул над ними шею. То же сделала и гусыня, а малыши шумно и радостно загалдели. Как будто все они уже давно ждали встречи и им нужно было многое рассказать друг другу.

Но неожиданно гусь оставил выводок, бросился к Аго, который шел со стороны конюшни, и стал дергать его за штанину.

— У-у, какой… еще и щиплет… Как пес кусается… Кыш! Кыш отсюда! — разозлившись закричал Аго и замахал руками, отгоняя гуся.

Гусята вместе с гусыней направились к воротам. Гусь зашипел на пса, попавшегося ему навстречу, затем прогнал петуха, что стоял, загораживая дорогу. Вся семья вышла через ворота на поляну. Чистая, нагретая солнышком, зеленела трава. Впервые гусята должны были пройти урок: им предстояло научиться пастись: какой-то из них ухватился за стебелек и изо всех сил тянул его, затем стебелек вдруг отрывался и гусенок кубарем летел в траву. И все начиналось сначала. Гусь, вытянув шею, как сторожевой, зорко смотрел по сторонам, готовый грудью встретить любую опасность.

Галунка больше не стала заботиться о гусях. Она подошла к серой уточке, смотрела на нее, улыбаясь, любовалась ею.

— Иди ко мне, дикарка… Иди, красавица, — приговаривала она.

Черно-желтые утята, как жучки, копошились в траве, отыскивая отруби, а мать стояла в сторонке.

— Дикая ты, дикая, — укоризненно сказала ей Галунка.

Утка и вправду была дикой. Но и красивой тоже: с приглаженными перышками, с красной грудью и пестрой спинкой, как куропатка. И была своим детям хорошей матерью: сама, без чьей-то помощи вывела своих утят среди густого, страшного бурьяна, где валялось много битых стекол и могли водиться змеи.

ОХОТА С ГОНЧИМИ

Добравшись до открытой местности, охотники выстроились в шеренгу на расстоянии пяти-шести метров один от другого и двинулись вперед. Рядом с Василом ехал Мавроди — один из братьев Энчевых, знаменитых охотников из Сарнено. Рядом с его лошадью бежали две белые гончие, которых Энчев держал на веревке. Дальше скакал Марин, батрак, а рядом с ним — татарин, приятель Мавроди, тоже с двумя гончими. Одна из них была черная в белых пятнах.

В этой охоте существовало неписанное правило: если гончая хватала зайца, охотники мчались туда во весь опор. Тот, кто первым подоспеет на подмогу, гончей, берет его себе. Вот почему, как только охотники выстроились в шеренгу, лошади сразу же пришли в возбуждение, рвались вперед, бросая друг на друга испепеляющие взгляды, с нетерпением ожидая, пока охотники отпустят поводья. Снег летел из-под копыт.

— Эгей, Юсуп, приготовься! — крикнул Мавроди. — Да придержи веревку, отпустишь сразу!

«Отпустить сразу» на языке охотников означало освободить лишь тот конец веревки, который держит охотник. Тогда веревка легко выскальзывала из кольца на ошейнике у гончей, и она с места могла набрать скорость.

— Вроде мелочь, а человек не всегда знает, как ему поступить, — объяснял Мавроди, — вот и теряется…

Вокруг царила мертвая тишина. Все зайцы куда-то попрятались. Кое-где чернела промерзшая блестящая земля, словно покрытая глазурью. Ни души в этом застывшем поле. Даже птицы не пролетали. А на снегу — множество следов — куропаток, зайцев, волков.

— Тьфу, чтоб ему пусто было! — вознегодовал Мавроди. — Куда это все зайцы подевались? — И, повернувшись в ту сторону, где был Юсуп с гончими, прокричал: — Приготовься, Юсуп! Хорошенько держи веревку, отпустишь сразу!

В одном месте из-под снега тяжело взлетело несколько дроф. И опять воцарилась прежняя мертвая тишина. Мавроди уже не скрывал своей досады, постоянно недоумевая: — И куда ж косые подевались?

Охотники выехали на невысокую возвышенность и остановились. Перед ними простиралось другое поле, однако такое же ровное, мертвое, пустое. Нужно было менять направление: их манили сухие заросли бурьяна, темневшие вдали. Там непременно должны водиться зайцы. Они направили туда коней, но Васил остался на месте, засмотревшись в противоположную сторону. Далеко-далеко на снегу что-то шевелилось. Охотники остановились и тоже посмотрели туда.

— Это волк! — убежденно заявил Васил.

— Какой волк, пес это!

— Нет, волк. Погляди на его хвост. Видишь, лег. Марин, — обратился Васил к слуге. — Ну-ка, скачи туда, посмотри, что это. Мы тебя подождем.

Через некоторое время охотники увидели, что Марин почти вплотную подъехал к животному, но то осталось лежать на снегу. Марин описал круг и двинулся обратно. Еще издали он закричал: «Волк! Волк!»

А в это время волк — сомнений не оставалось! — встал со снега и неторопливо побежал прочь. Охотники загалдели, повернули коней и поскакали за ним. Не нужно было спускать гончих, но в суматохе их спустили с веревки, и в мгновение ока четыре гончие, как четыре живых клубка, настигли волка и завертелись вокруг него. Когда охотники подъехали поближе, они увидели, что волк — а это был крупный матерый зверь с очень темной шерстью, — щелкнул зубами, зарычал, обнажив при этом острые зубы и кроваво-красные десны, и спокойно прорвал кольцо гончих, при этом одна из них — черная в белых пятнах, вдруг заскулила и покатилась по земле.