А однажды в дождь Аго и Митуш сидели под балконом. Из хозяйского дома вышел Васил. Хмурый, кислый — таким он бывал, когда погода портилась и нельзя было работать. А у входа в конюшню лежал большой продолговатый камень. Он остался от прежней лестницы, и уже несколько месяцев валялся на поляне.

— Почему не уберете этот камень? — накинулся на них Васил. — Сколько раз вам повторять, чтоб убрали? Разве тут ему место?

Чтобы поднять камень, нужны были усилия не менее четырех человек, но Митуш ни слова не сказал Василу. Вдвоем с Аго они поднатужились и с трудом доволокли этот камень до стены дома. Даже подложили под него с двух сторон по небольшому камешку, и получилось что-то вроде скамейки. На нее и уселся Митуш отдохнуть, когда они кончили.

А на следующий день старик занемог, на третий день ему стало совсем плохо. И он слег. Говорили, что Митуш простудился, когда усталый и потный уселся на холодный камень передохнуть. Может быть, поэтому испуганная Галунка особенно тщательно заботилась о Митуше. Правда, у нее было доброе сердце, она и без того стала бы ходить за стариком. Она уложила его в постель, укрыла поплотнее, развела огонь в печи. Присматривала за ним, приносила поесть.

— Да что ты суетишься, — выговаривал ей Митуш. — Не стоит, пройдет все. И кто это говорит, что я простудился на камне? Летом камень тепло хранит. Не от камня это, а так должно было случиться. Ты не тревожься зря, все у меня пройдет.

Митуш даже по привычке определил день, когда он должен выздороветь и отправиться в село.

А дождь продолжал идти. Стало так мокро и холодно, что пришлось загнать волов в хлев. Только их привязали, и Аго, разгоряченный от работы, еще покрикивал, как на пороге показался Митуш. Он качался, как пьяный, лицо у него было серым, с каким-то лиловым оттенком, глаза ввалились, взгляд где-то блуждал. Он чуть слышно постанывал. Ничего не говоря, как во сне, он подошел к первому волу, дрожащей рукой проверил узел на веревке, хорошо ли завязана, затем погладил его по лбу, провел рукой по глазам.

— Балан, Балан… — говорил он. — Это ты, Баланчик? Ешь, милый, ешь…

Потом подошел к Комуру:

— Комур, красавец… Ты ли это, красавец мой?..

Удивленный Аго вытирал ладонью нос; Марин смотрел на дядюшку Митуша полными слез глазами и молчал.

Обойдя нескольких волов, дядюшка Митуш остановился. Он устал, руки его дрожали, он не мог вымолвить ни слова. Потом медленно простер руки ко всем волам и долго вглядывался в них. Губы его что-то неслышно шептали. Потом повернулся к Аго и Марину и сказал:

— Ухожу, ребятушки, ухожу!

В конюшню вбежала испуганная Галунка. Она остановилась и глядела на дядюшку Митуша, не говоря ни слова. Потом подошла к нему.

— Боже мой, господи! — вымолвила она. — Что ты здесь делаешь, дядя Митуш? Зачем поднялся с постели. Разве можно тебе, ты же больной…

Она осторожно обхватила его за пояс и, поддерживая, повела в комнату.

— Ухожу, совсем ухожу от вас! — слышался затихающий голос Митуша.

А через три дня Митуша не стало. Случилось так — и потом об этом долго еще говорили в поместье, — что он умер в тот самый день, который определил для своей поездки в село. Его обмыли, одели в новую одежду, сшитую Петром Джумалией. И поскольку близ поместья не было погоста, гроб с телом Митуша должны были везти в Сарнено. Его поставили на телегу, в которую впрягли Балана и Чивгу — самых крупных, самых красивых волов, белоснежных, с длинными закрученными рогами. Повязали им белые платки, и процессия двинулась в путь. Волы шли медленно, с достоинством, мудро глядя вдаль черными глазами. С одной стороны телеги шел Аго, с другой — Марин. Волов не нужно было погонять, они будто сами знали нужный путь.

В другой телеге, запряженной серыми лошадьми, ехали Васил и Галунка, Василена и Велико. Облака на небе разошлись, выглянуло солнце и осветило мокрую землю, широко раскинувшееся поле. Медленно катились обе телеги. Галунка плакала, не переставая.

ДИКАРКА

Под большой акацией, недалеко от каменного корыта, куда наливают воду для домашней птицы, стоит белый гусь. В сущности, он только снизу — от клюва до хвоста, — белый, а спина и крылья испещрены легкими пепельными пятнами. Гусь стоит на одной ноге и дремлет. Голова у него повернута назад, и красный клюв спрятан среди перьев. Иногда он садится на землю и, изогнув шею, как лебедь, сует клюв в перья на груди и снова засыпает. Синяя пленка, как тень, спускается на глаза и закрывает их.

Солнце уже поднялось высоко и чувствительно припекает. Это первый весенний, по-настоящему жаркий день — кругом все цветет, зелень еще свежая, но солнце печет и в воздухе парит. Только под акацией, напротив хозяйского дома, где дремлет гусь, образовалась тень, и там прохладно. Вне этого круга — жара. Одни куры купаются в пыли, другие — среди них и пестрый, белогривый петух — устроились в тени у дувала. Большинство же кур бродят по двору и в саду, некоторые даже вышли в поле. Они бегают там в поисках кузнечиков, и среди травы то тут, то там чернеют их хвосты.

Какая-то тень задумчиво скользит над землей. «Ку-ка-ре-ку!» — небрежно предупреждает петух, одним глазом поглядывая в небо. Он не проявляет никакого беспокойства, но куры, купавшиеся в пыли, обеспокоенно вскакивают на ноги, пеструшки оставляют в покое кузнечиков и мчатся ко двору, на ходу помогая себе крыльями. Но тревога напрасна: большая птица, парящая над поместьем, — это не ястреб, а аист. Вот он: опустив крылья и вытянув длинные, как якорь ноги, он опускается на гнездо, что на сеновале. Опустившись, пощелкивает несколько раз клювом. Гусь из любопытства взглядывает одним глазом в ту сторону, вновь застывает на одной ноге и засыпает.

В это время появляется Галунка с решетом в руках. Она еще и рта не успевает раскрыть, как со всех сторон к ней бросаются куры. Они несутся, спотыкаясь, наскакивая друг на друга, словно им грозит какая-то опасность. Через минуту вокруг Галунки образуется густая пестрая куча, которая кудахчет и постоянно меняется в размерах. В эту кучу и бросает Галунка горсть за горстью просо, которое сыплется золотыми струями. Какая-то курица вдруг сильно вскрикивает и подлетает кверху — это ее клюнула рассерженная соседка. Другие взъерошенные принимаются драться. Галунка длинной палкой водворяет порядок среди этого голодного и беспокойного народца — постукивает по спинам задир, отнимающих зерно у других, слишком жадных, не пускающих вперед слабых и маленьких. Но вот она замирает, словно забывая о курах. Просо и без того кончилось, но Галунка, продолжая держать руку в решете, улыбаясь, смотрит на серую уточку, стоящую с выводком в сторонке. Уточка, как куропатка, обсыпана темно-красными крапинками на спине, а на шее у нее белое ожерелье. Вокруг нее, точно жучки, копошатся маленькие утята, черные, с желтыми отметинками, клювики у них ровно лопатки.

Серая уточка — любимица Галунки. Утки редко высиживают потомство, обычно их яйца подкладывают наседкам, но серая уточка сама вывела своих утят — и от этого Галунка любит ее еще больше. Никто не видел, как она выводила птенцов, — гнездо она устроила в самом глухом уголке сада, под дувалом, в самой гуще зарослей крапивы. Босому трудно туда добраться, потому как там была свалка, на которую выбрасывали ржавые железные банки, осколки стекла, к тому же поговаривали, что там водятся змеи. И в один прекрасный день серая уточка вывела оттуда своих детей.

Галунка бросила палку и перестала обращать внимание на кур. Она вынула из решета черепок от разбитой глиняной миски, где намешала отрубей, и стала понемножку бросать их утиному выводку. Как черные жучки забегали, засуетились юркие, ловкие, голодные утята, набрасываясь на отруби. Они нисколько не боялись Галунку, к тому же голод делал их еще более бесстрашными. Их мать стояла в сторонке, наблюдая за детьми и мягко, хрипловато крякая. Даже если бы хотела, она все равно не могла убежать и оставить своих малышей.

— Иди сюда, трусиха такая, чего ты дрожишь… — ласково выговаривала ей Галунка. — Уф, какая дикарка… Ненормальная какая-то…