М. С. Горбачев заметил, что он этот призыв к верности договорам понимает и подписывается под ним. Но то и дело приходится слышать, что, несмотря на Московский и другие договоры, германский вопрос по-прежнему остается неурегулированным, что надо еще определить статус бывших восточных земель Германии, что есть сомнения в отношении решений Ялты и Потсдама. Из-за этого и возникает разговор, можно ли верить заверениям о готовности к сотрудничеству.

Президент в ответ, как и Геншер, подтвердил, что верность правительства ФРГ духу и букве Московского договора не подлежит сомнениям. Канцлер эту точку зрения полностью разделяет. Народ, забывший о своей истории, не добьется для себя будущего. Живя в двух государствах, в двух различных общественных системах, немцы могут активно служить делу мира и сотрудничества. Сознание их принадлежности к одной нации может служить в этом деле мощным импульсом.

У немцев, рассуждал Вайцзеккер, больше соседей, чем у кого бы то ни было в Европе. Немецкая история поэтому никогда не принадлежала одним немцам. Для того чтобы нормально жить, немцам всегда было нужно согласие со своими соседями, а не их обеспокоенность и недоверие. После войны у ФРГ, как известно, сложилось неплохое взаимопонимание с Францией. Однако это не помешало французскому министру культуры однажды сказать, что он так любит немцев, что ему больше нравится иметь не одно, а два немецких государства. Это, конечно, не отражает представлений немцев о единстве нации в будущем, но ФРГ отдает себе отчет в масштабности и сложности проблем будущей архитектуры Европы. Важно, говорил он, лишить существующие границы их «разделительного характера». Это было бы в интересах всех народов.

Так Вайцзеккер и Горбачев подошли к самому деликатному вопросу — проблеме раскола германской нации. Михаил Сергеевич сказал, что не хочет вдаваться в историю вопроса о нации. Политический аспект таков: после войны сложились два германских государства. Оба эти государства сделали вывод, что должны внести свой вклад в дело мира. Все, что за пределами этого, заметил он, может вызвать законные вопросы у соседей немцев. История решит вопрос, подчеркивал он, каково будет положение в Европе и в мире лет через 100. Горбачев повторил это в ходе беседы дважды.

Как показали последующие события, до крушения ГДР оставалось всего два года. Пожалуй, здесь ответ и тем, кто утверждает, что наше руководство предвидело с самого начала неизбежность скорого воссоединения Германии, и тем, кто говорит, что оно сознательно вело к этому дело. Нет, ГДР мы терять не собирались, а в 1989 году действовали под давлением обстоятельств, заставших наше руководство, если говорить по большому счету, врасплох.

Почему случилось так? Не знаю, пусть ответят на этот вопрос те, кто стоял у рычагов власти. Думаю, однако, что причина все же в следующем: с 1988 года не наше руководство управляло событиями, а события все больше управляли им, хоть мы и делали вид, что это не так. Всякая существующая социально-экономическая система внутренне равновесна уже в силу того, что она существует, а значит, и способна в данных условиях воспроизводить себя. Реформы в рамках той или иной системы, если они не нарушают ее устоев, как правило, предсказуемы по своим последствиям. Изменения же, нарушающие устойчивость системы и разрушающие ее основы, как показывает история, по своим последствиям всегда оказывались непредсказуемыми и для их авторов, и для общества, которое решалось пойти за ними. Их результаты всегда были болезненными и неожиданными. Революции к тому же имеют склонность сжирать своих детей.

М. С. Горбачев на рубеже 1988 года перешел к слому системы, все еще полагая, что реформирует ее. Наверное, он сам не вполне понимал происходящее. Не думали, что он пойдет так далеко, и большинство зарубежных политиков. Во всяком случае СССР в тот момент, казалось, был в зените новой славы и могущества, а не на пороге распада. Мы тогда, казалось, заказывали музыку в международной политике и были уверены, что так будет и дальше.

Я никогда не поверю и в то, что в 1987 году в Бонне кто-то всерьез рассчитывал на исчезновение ГДР уже в 1990 году. Конечно, германское единство оставалось стратегической целью политики ФРГ, но целью долговременной, не входящей в задачи политики сегодняшнего дня. Не думали о воссоединении тогда ни Коль, ни Геншер, ни Шпэт, ни Дреггер, ни даже Штраус. Раньше всех надвигающиеся обвальные перемены почувствовал, пожалуй, один Бар, но я тогда не поверил ему. Да и он исходил не из исчезновения ГДР, а из желательности скорейшего заключения мирного договора с Германией в лице двух существующих немецких государств и налаживания новых, более тесных связей между ними.

Поэтому реакция Вайцзеккера на слова М. С. Горбачева о том, что надо обождать еще 100 лет, была, как и следовало ожидать, взвешенной и спокойной. Он отвечал: надо оставаться на почве договоров и реальностей. ФРГ возникла не как великая держава, но она может быть для нас на долгие годы подходящим партнером для строительства будущей безопасной Европы. В этом он видел ответственность, лежащую на политиках нынешнего поколения. Предпосылки для такого взаимодействия он считал благоприятными. Важно использовать момент. Раньше говорили, замечал в этой связи Вайцзеккер, что надо подождать, пока капитализм сам издохнет от своих собственных пороков. В ответ другая сторона заявляла, что чем хуже обстоит дело в социалистических странах, тем лучше для нее. И то и другое, однако, ерунда. На самом деле обе стороны имеют свои слабости. Слабости у СССР, правда, другие, чем у ФРГ, но и в ФРГ они есть. Важно, чтобы обе системы шли в будущее, исходя из осознания своей растущей взаимозависимости. Если не все сразу будет получаться, это еще не значит, что отсутствует добрая воля. Президент передал приветы канцлера М. С. Горбачеву.

Все было ясно. Речь шла о переходе к новому качеству сотрудничества между ФРГ и СССР, разумеется, в условиях продолжающегося существования ГДР, незыблемости границ в Европе, соблюдения всех заключенных ранее договоров. Неудивительно, что Горбачев тут же попросил передать канцлеру свой сердечный привет. Примирение состоялось, канцлер был прощен за свои неудачные высказывания «Ньюс-уику».

После этого Михаил Сергеевич выложил на стол свои козырные карты. Он сказал, что нам требуется как-то переосмыслить наши взаимоотношения. Он приглашает канцлера и все руководство ФРГ к такому переосмыслению. Если канцлер готов, можно заняться этим. Мы можем по-новому взглянуть на интересы ФРГ, ее роль и положение в мире. Надеемся, что так же поступит и она в отношении СССР. Надо только. освободиться от комплексов — политических и мифологических вроде того, что в лице СССР ФРГ имеет перед собой врага. Мы искренне полагаем: если не будет стабильной ФРГ, не будет и стабильной Европы.

Не будет стабильности в Европе, не будет ее и во всем мире. Если же у нас будут стабильные отношения, это будет отвечать и интересам наших народов, и интересам Европы.

Однажды, напомнил М. С. Горбачев, мы говорили с Геншером о том, какими бывали отношения между Россией и Германией в прошлом и какую роль они могли бы сыграть в настоящее время. У нас обоих есть возможность сделать важный шаг, оставаясь там, где мы есть, и тем, что мы есть. М. С. Горбачев просил все это передать канцлеру. Он хотел бы через некоторое время вернуться к этому разговору. Если это предложение будет принято в Бонне для осмысления, то все советские планы будут предусматривать полную безопасность ФРГ.

Пока И. А. Курпаков переводил все это, М. С. Горбачев шепнул мне на ухо: «Дальше этого я пока не пойду, остальное будешь развивать в беседах с ними ты».

Беседа подходила к концу и становилась все более сердечной. Вайцзеккер отмечал, что он был чрезвычайно рад приехать в Москву и услышать сказанное. Он обо всем расскажет по возвращении в Бонн правительству ФРГ. Еще до избрания на свой нынешний пост он написал в одной из своих книг, что задача улучшения отношений с СССР является для ФРГ центральной задачей всего будущего развития. Он по-прежнему убежден в этом.