От меня в Бонне в этом вопросе мало что зависело. Но было ясно, что Ахромееву с этой позицией вряд ли удастся выстоять. Я стал успокаивать его, сказав, что во всяком случае сейчас в МИД СССР никто с такими предложениями не выступает. На тот момент это было правдой, но куда дело пойдет дальше, никто предсказать не мог. Что касается меня, то в ходе всех переговоров я выступал против «нулевого» варианта Рейгана и за учет Англии и Франции. Если я бы и стал вдруг доказывать что-то иное, мне бы никто не поверил, так что я попросил Ахромеева не волноваться по поводу каких-то возможных моих инициатив. Их не будет. Если же будет политическое решение руководства, так придется его выполнять и мне, и ему. Он сам меня этому учил.

Маршал был, наверное, прав по цифрам. Но с точки зрения здравого смысла эти цифры были, конечно, безумием. Взорвать над каждой целью по два ядерных боезаряда значило бы погубить не только Западную Европу, но и СССР. Однако и наши, и натовские военные жили по-прежнему в мире абсурдов. Они все рассчитывали количество целей и наращивали боеприпасы для их уничтожения. Так уж устроен этот мир, хотя все говорят о разумной достаточности.

Ахромеев сказал также, что нам, видимо, все же придется уходить с венских переговоров по обычным вооружениям. Зона Центральной Европы как район будущих сокращений оказалась невыгодной. У нас в этом районе было на 150 тыс. войск больше, чем у НАТО. Признать это мы не могли и вывести войска тоже не могли. Надо, считал Ахромеев, как-го вырулить на переговоры о балансе сил в Европе в целом. Он полагал, что в этом случае цифры с обеих сторон более или менее сойдутся и нам не потребуется идти на большие односторонние сокращения. А в истории с созданием центральноевропейской зоны был виноват, по его мнению, А. А. Громыко, который в свое время никого из специалистов не хотел слушать.

Мне в этот момент стало жалко целого года работы на венских переговорах. Сколько сил мы положили вместе с Дж. Дином, чтобы, наконец, договориться именно о центральноевропейской зоне, а в Генштабе, оказывается, с самого начала считали, что это нам не нужно. Вообще вся наша возня вокруг цифр о балансе сил в Европе очень напоминала деревенскую политику. Все думали, что другие дураки, а мы, умные мужики, в конце концов их вокруг пальца обведем.

Расстались мы с С. Ф. Ахромеевым хорошо, даже обнялись на прощание. Вообще с ним было приятно работать, вплоть до того момента, как он стал военным советником Президента СССР и народным депутатом. После этого он как-то замкнулся, изолировался от своих коллег, стал раздражителен и ясно давал понять, что большая часть поручений не согласуется с его представлениями. Но есть воинский долг и обязанность выполнять указания высшего руководства.

Была у меня еще тогда и интересная беседа с председателем Совета по делам религий К. М. Харчевым, который раньше был нашим послом в Гайане. Мы говорили о важности развития контактов с немецкой евангелической и католической церковью, а попутно он просвещал меня, как обстоят дела с религией у нас. По его словам, в Советском Союзе насчитывалось около 60 млн верующих, из них 25 млн православных и 30 млн мусульман. Отношения с мусульманами Харчев охарактеризовал как все более сложные, поскольку нарастают фундаменталистские тенденции, а большинство мулл находятся в подполье. Им это даже экономически выгодно. Легальное обрезание, например, стоило в мечети 5 рублей, а нелегальное — 150 рублей.

Харчев давал интересный анализ состояния нашего советского общества. В нем было 20 млн членов КПСС, 40 млн членов ВЛКСМ и 60 млн верующих из общего числа 198 млн работающих. Самыми страшными для нормальной стабильной жизни общества, по его мнению, были те, кто ни в марксизм, ни в Бога не веровал. У них не существовало никаких моральных тормозов и обязанностей перед обществом, они могли пойти на все, а число этих потенциальных разрушителей государства, судя по всем данным, постоянно нарастало.

Харчев резко критиковал политику партии в отношении церкви. Она хоть и отделена от государства, но существует в этом государстве, а не в безвоздушном пространстве. Нельзя ее просто игнорировать, хуже того, отталкивать от себя и отрицать. Нужна активная и разумная политика сотрудничества, так как верующие, как правило, являются хорошими гражданами, прилежными работниками, заботливыми семьянинами.

Мы условились с Харчевым постараться вести дело так, чтобы убеждать руководство в полезности контактов по церковной линии, а главное — достойно отметить 1000-летие крещения Руси.

10 апреля из Бонна сообщили, что правительство ФРГ дало мне агреман.

22 апреля я прилетел в Бонн. Поселиться пришлось в дипкурьерской квартире, так как резиденция посла была еще занята. Л. И. Семенова не закончила сборы и отправку багажа и задержалась в Бонне на некоторое время.

Через пару дней состоялось вручение верительных грамот и беседа с президентом Вайцзеккером, носившая очень сердечный характер. Я был знаком с президентом ФРГ еще со времени моей первой командировки в Бонн. В то время он был заместителем председателя фракции ХДС в бундестаге, и я имел с ним немало интересных бесед. Как президент, он был, конечно, правильным человеком на правильном месте, что не раз доказывал в последующие годы в самых сложных ситуациях. У него есть несомненный талант, столь необходимый каждому президенту, быть интегрирующей фигурой, говорить и действовать от имени всего общества, а не его отдельных, нередко остро противоборствующих частей.

Вращаясь в последующие четыре года в разных слоях не только западногерманского истеблишмента, но и людей простых, повседневных профессий, я не раз слышал наряду с похвалами фон Вайцзеккера и критику в его адрес: слишком осторожен, вечно ищет «на ощупь» позицию золотой середины, не хочет принимать в споре однозначно чью-либо сторону. Боюсь, однако, что если бы фон Вайцзеккер вел себя иначе, он не был бы столь успешным президентом. Да иное поведение и манера действий противоречили бы его воспитанию, характеру и мироощущению, сформировавшимся, видимо, под влиянием прочных семейных традиций и активной деятельности по линии евангелической церкви. В его пользу как человека и политика, безусловно, говорил и подбор ближайших сотрудников — сначала статс-секретаря К. Блеха, затем тогдашнего посла в Москве А. Майера-Ландрута. Оба они профессионалы высокого класса, как говорится, «штучной работы».

После приема у президента передо мной открывался путь к активной работе. После его благословения я получил право доступа ко всем официальным лицам страны, то есть становился полноценной фигурой, играющей на широком поле дипломатической шахматной доски. Планы у меня были самые обширные, но деятельность моя в ФРГ, несмотря на весьма благожелательную прессу и доброе отношение правительственных инстанций, начиналась не под доброй звездой.

Не успел я вручить верительные грамоты, как стряслась чернобыльская катастрофа. Была она как гроза среди ясного неба, поскольку все мы были приучены не только доверять нашей ядерной энергетике, но и гордиться ею. Мы первые создали атомные электростанции, стали производителями и экспортерами оборудования для них, получили доступ к практически неисчерпаемому и, как утверждалось, экологически чистому источнику энергии, вели успешные работы по термоядерному синтезу, строили атомные ледоколы, пропагандировали народнохозяйственное значение ядерных взрывов в мирных целях. Впрочем, что говорить, достаточно вспомнить наш известный кинофильм об АЭС под Воронежем среди цветущих зеленых лугов, чародеях-ученых в белых халатах, огромных помещениях, напичканных самой современной техникой и излучавших образцовый порядок.

И вдруг — авария. Она не укладывалась в сознание. Аварии быть не могло, мог быть какой-то мелкий эпизод, которых немало случалось и на других станциях, прежде всего западных. В той же ФРГ из 14 АЭС то и дело не работало по 6–8 из-за дефектов оборудования, трещин металла, утечек пара и т. д. Поэтому появившиеся буквально на следующий день под аршинными заголовками сообщения бульварной печати о взрыве станции в Чернобыле, о тысячах погибших, которых срочно зарывают во рвы, выкапываемые бульдозерами, воспринимались как провокация, тем более что источником подобных сообщений были безымянные радиолюбители с Украины, сообщения которых якобы перехватили такие же радиолюбители в Голландии. Напрашивалось и объяснение, кому нужна эта паника. Западногерманским производителям оборудования для АЭС никак не удавалось прорваться на международный рынок, где доминировали США и Советский Союз. Дискредитировать нашу технику было весьма выгодно, чтобы выбить из соревнования одного из главных конкурентов. Телеграммы же из Москвы приходили весьма краткие, сдержанные, нацеленные лишь на то, чтобы успокоить и правительство страны, и общественное мнение.