Ты внешне не изображал величья и размаха. Не рассуждал ты о космическом звучанье Баха. Ты женщине сказал: «Ты музыка во мне…» Расслышал в музыке победу на войне. Год сорок первый. Август. Зал полупустой. Чайковский. Скерцо из симфонии шестой. Мы в истребительном. Зашли и приказали Плотнее шторы опустить в консерваторском зале. Всмотрелся, вслушался. Стал замкнут, нелюдим. И сам себе сказал вдруг: «Победим». И те слова, не знавшие сомненья, Свели на нет всю горечь затемненья.

СЛУШАЯ БАХА

Мы слышим предсказанье вышины. И знаем оба: мы обречены. Молчим. Пусть наши мысли не слышны, Но слышим: на любовь обречены… Мы ничего друг другу не должны, Но встретились, и мы обречены. Не все ль равно — то явь иль только сны! Нам лишь бы знать, что мы обречены.

«Концерт для голоса с оркестром…»

Концерт для голоса с оркестром… Молчим и слушаем… себя. Нам неизвестно, неизвестно, За что, ликуя и скорбя, Мы привязались так друг к другу, Что, кажется, года, века Сквозь версты чувств, сквозь мыслей вьюгу Идем, идем издалека. Глаза в глаза. Идем навстречу. Вот, кажется, уже близки, Бери — вот счастье человечье: Оно в пожатии руки… Но все не так… Не так сказали, Не так взглянули — и опять Вспугнули стих… Ты в дальней дали — И не обнять и не понять…

«С детства я приближался к тебе постепенно…»

С детства я приближался к тебе постепенно. Я не знал, что к тебе я иду. Просто слушал Шопена. Что-то мне предрекала гроза неразборчиво, хрипло. Листья знак подавали. Не понял я шифра. Думал: птицы толкуют поверхностно новости в мире… И откуда мог знать, что они о тебе говорили. …Так о чем говорили и люди, и птицы, и камни?.. Вот ведь что оказалось; они обещали тебя мне.

«Ты надейся…»

Ты надейся. Стихи уже начали путь. Ты не дай себя ложной строкой обмануть. Пусть научит тебя — нет, не требовать, — ждать Тот, кто Моцарту реквием смог заказать. Кто он? Кто он? И можно ли встретиться с ним? Пустотою твоей он не раз был гоним… Все же он не отступит. И, ожесточась, Он без стука войдет в предназначенный час. Он любовь. Он и смерть… Ты готовою будь К этой встрече. Стихи уже начали путь.

«Вам приходилось хоть раз за беседою…»

Вам приходилось хоть раз за беседою Вдруг различить и узнать в отдаленье, Как человека, Вальс Грибоедова И удивиться его появленью?.. Вы торопили свой отклик ответный, Слыша и чувствуя: он за плечами? Вам не казались богатством несметным Ваша растерянность, ваше молчанье? Музыки голос… Разве мы ведаем, Как от него мы порою зависим? Спорим, мудрим… И вдруг Вальс Грибоедова — Искренней всех человеческих писем. Он обращается к памяти, к совести: К сердцу прислушайтесь — адрес проверьте. Ясно ли, что одолимы все горести, Что над любовью не властвовать смерти? Слышите, как торжествует над бедами Ваша дорога, ваша тревога?.. Вальс Грибоедова, Вальс Грибоедова — Как это много!

ПЕТР ИЛЬИЧ ЧАЙКОВСКИЙ

I …И если я кому грубил, То сумерки меня смягчали. Они, как музыка, звучали. О, как я сумерки любил!.. Я счастье высшее пойму — Чайковского. Как правду сказки… И сумерки, и грусти краски, Как вы обязаны ему. II Он занял дом. И, окрыляя звуки, Заворожил слух ветра и реки. Тогда природа опустила руки И перешла к нему в ученики. III Не от города. Все — от села… Чем бы сердце вскормил горожанин Чайковский, Если б «Во поле не стояла березка…»? Если б с песней судьба не свела?..

«— Все нежности это!.. — сказал мне один человек…»

— Все нежности это!.. — сказал мне один человек, Я музыку не понимаю… Отец был таежный простой дровосек, Натура крутая, прямая. С годами в тайге огрубел лесоруб: — Что музыка?.. Вымысел вздорный! Вот так же и я неотесан, пожалуй, и груб, Такой же породы топорной!.. …Сказал и пошел вдоль реки…                   Но, услышав: «Спасите, тону!..» — Рванулся на помощь, о жизни чужой беспокоясь, Мгновенно откликнулась на звуковую волну Его музыкальная совесть. Своей он считает чужую беду, Угрюм пусть и немногословен… . . . . . . . . . . . . . . . . …Ведь именно это имели в виду И Моцарт, и Григ, и Бетховен!..