Юрий Окунев

Навсегда

Книга лирики

«Мать жива…»

Мать жива… И хоть ты составитель законов, И мудрец, и имеешь семь пядей во лбу, Как ни важничай, — все же ты в чем-то ребенок, Хоть устал и немало пронес на горбу. Мать жива… Будь ты славой овеянный классик, Повидавший немало, сутулый, седой, У тебя еще все-таки детство в запасе. Мать жива… Ты мальчишкой к ней мчишься с бедой. Пусть неграмотна даже, а ты академик, Как ни умничай ты и душой не криви, Никакая наука тебе не заменит То, что подлинно знает лишь мать о любви. Мать скончалась… И жизни прошла половина. Поздно ль, рано ль ты этот рубеж пересек, Только в звании осиротевшего сына — Окончательно взрослый ты стал человек. Вот где детство с тобой навсегда распрощалось. Коль придется хлебнуть от обиды иль зла, Ни друзей и ни женщин не примешь ты жалость, Та, что право имела жалеть — умерла…

«Вот что в жизни, пожалуй, не радует…»

Вот что в жизни, пожалуй, не радует: Рубка леса не радует глаз, Не люблю, когда дерево падает, Не люблю восклицательных фраз. Кто, считая себя единицею, Остальных всех низводит к нулю, С единицею — с важною птицею — Я дружить не люблю, не люблю. Не люблю, кто на службе и дома О своей лишь печется судьбе. Кто завистлив к таланту чужому, Искру ищет лишь только в себе. На словах он Россию голубит, О любви к ней повсюду трубя. Если что-то в России он любит, То, конечно, лишь только себя. Только Он и Она — остальные Для нее, мол, с иною ценой. Не такие, как он, не родные, Он единственный, кровный, родной. И Россию его славословье Я отвергнуть, отринуть молю. Тех, кто полон немой к ней любовью, Будто песней без слов, — я люблю.

«Что бессмертье подразумевает…»

Что бессмертье                        подразумевает, Это лишь через столетья                        выяснится: Вся Венеция стоит на сваях. Из чего они? Из енисейской лиственницы. И не пять веков стоит —                        пятнадцать Потому я утверждать                             берусь, Что нельзя в бессмертье                             сомневаться, Если в основанье этом —                             Русь!

ЭТО МНОГО…

г. к.

Девочка вприпрыжку скачет полем… Вот и все.                И я вполне доволен. Пусть мне гарантируют тот «скач» Лет так через сто иль через двести. Если я дождусь желанной вести, Значит, нет всемирных неудач? Значит, на земле все честь по чести? Это много,               очень много значит: Девочка беспечно полем скачет…

ТЫ НАС УЧИ…

Нужна нам впечатлений сильных встряска, Чтобы на нас обрушились, как гром. …А тут всего лишь детская коляска И женщина.                 В году сорок втором. Как думаешь, солдату Сталинграда В грядущем виделись ребенок, мать… Он вдаль смотрел, не отводил он взгляда И потому был жизнь готов отдать, Что знал, что это будет, видел, верил: И день, и мир, и сквер, ребенок спит… Мечту свою виденьем этим мерил. …А нас такое разве ослепит? Нам все подай заметно небывалым И крупным. Чтоб в глазах вся ширь громад. А он? Он видел все: большое в малом. …Ты нас учи, всю жизнь учи, солдат!

В СИБИРИ

Меня позвал к себе мой друг-читатель, Он воин-сталинградец. Инвалид… …Смогу иль не смогу о том солдате Так рассказать, как совесть мне велит? Не отвожу глаза от глаз тюменца: — Вот побывать в Сибири довелось… О нас двоих я размышляю сердцем — Он — сибиряк, а я в Сибири — гость. Мы с ним друзья. Но вывод беспощаден. Перед самим собой вилять нельзя: Хоть я давно прописан в Сталинграде, Но сталинградец больше он, чем я!..

КАК-ТО С НИМ Я ПРИЕХАЛ В КАМЫШИН…

Участнику Великой Отечественной войны Петру Бунееву

Как-то с ним я приехал в Камышин. Нужен нам, как всем людям, ночлег. И в гостинице друг мой услышал, Как скандалил один человек. «Люкс» он требовал и про заслуги И про кровь свою что-то кричал. Друг смущен. Что-то дрогнуло в друге. Он смолчал. Головой покачал. Подошел, усомнился: «Едва ли… Это все восхваления чад. Те, что кровь на войне проливали, В грудь не бьют себя и не кричат».