ДЫМ

Немало он поведал слов У бездны на краю. Немало затянул узлов, Да что я говорю! Сама глядела на него, Как на закат богов. На свете нету ничего Страшней его стихов. Как отдаленная гроза, Сквозил он час иль миг В твои зеленые глаза, Что молодят сей стих. Уже, казалось, в мир иной Врата открыла плоть, Но смертной близости земной Не допустил господь. Он уходил на звездный свет, Он уходил как дым. А ты ему кричала: — Нет! Ты должен быть моим! Убей меня, убей любя Или отдай врагу, Но уходящего тебя Я видеть не могу. Когда дорогу стерла тьма, Окликнула его: — Я от тебя прошу письма, А больше ничего. — Письма из бездны бытия? Из толчеи веков? Гордыня женская твоя Страшней моих стихов… Земным — земное, видит бог! Он не убил любя. Не шелком — пылью из-под ног Одел, занес тебя. Ты рождена от немоты, От слова он рожден, За славу полюбила ты, За правду любит он. Не веря собственным глазам, Сгребла ты целиком И книги, что писал он сам, И книги, что о нем. И подожгла их одолонь Высокого крыльца. Все слезы испарил огонь, Всю ненависть с лица. О, значит, радость есть во зле! Но ветром принесло К огню, рожденному во мгле, Вечернее письмо. Сверкнула ты: — Мне повезло! Он не забыл меня! — Читала темное письмо Вдоль отсвета огня. Писал: «Поэт в любви незрим, Но видит до конца. Издалека целует дым И воздух у лица». Ты распрямилась, дым гоня Перед своей судьбой: — Целуй не воздух, а меня. Я вся перед тобой! Зачем во тьму глаза глядят? Нет никого кругом. Как странно, книги не горят. Объятые огнем. Прости, что я была горда. Уходят только раз, Не возвращаясь никогда, Хотя и любят нас.

ЗДРАВИЦА ПАМЯТИ

П. Чусовитину

Пока я не взошел на пьедестал И на том свете дважды не пропал, Любезный Петр, позволь поднять бокал Во здравье мертвых, а верней, незримых, Издалека от нас неотделимых. Ты маску снял с меня: ты споришь с чертом, Что производит маски в царстве мертвом. Ты лепишь лица, значит, споришь с богом, Искусным занимаешься подлогом. И встарь лепили, но в конце концов Лепили настоящих мертвецов. Искусство было, да во время оно, А нынче где он, бог Пигмалиона? Во всех мирах мы живы, но о том Забыли, как о веке золотом. Когда ослабла в человеке память, Он начал мертвым памятники ставить. Но этим никого не воскресил, А только плод соблазна надкусил. В беспамятстве гордыни начал славить Себя: живым стал памятники ставить. Или живые наяву мертвы? Вот до чего уже дошло, увы. Не возводи ты памятники мертвым, Тем более живым. И духом гордым Не отягчай мне душу на том свете, За этот грех я буду там в ответе. Я памятник себе воздвиг из бездны, Как звездный дух. Вот так-то, друг любезный. Когда меня ты помнить станешь слабо, Вон на кургане каменная баба! Она была моей. Согласно мифу, Она со мною изменила скифу. И спит с тех пор. Так разбуди ее, Назвав ей имя храброе мое. Она проснется в новой тишине И многое расскажет обо мне. А спросит вдруг, куда я подевался, Скажи, что частью на тот свет подался, Поскольку этот тесен оказался. Известно, русский человек широк. Ну вот и всё, а прочее меж строк.

ОКНО

Тень Петра по живому шагает. — Это что за народ! — говорит.— Из окна, как лягушка, сигает… Али наша держава горит? А прохожий ему отвечает: — Государь, он в Европу сигает. — А держава? —                          Прохожий плюется: — А держава сгорела давно.— Слышит: стук молотка раздается — Это Петр забивает окно.

ГИТАРА

Аполлон гитару взял у Смердякова: — Что Константинополь? Наш или не наш? — Извини-подвинься. Ничего такого не слыхать в Одессе. Выпил — и шабаш. Аполлон заметил: — В выпивке ли дело? — Заломил гитару и семь струн рванул, словно с бубенцами тройка полетела на Константинополь или на Стамбул. Тройка с бубенцами, где твои печали? Туз, семерка, дама — каждому свое. Все двенадцать стульев много лет трещали: у Одессы-мамы бёдра, ё-моё! Вырвал из гитары душу бог искусства, поглядел и плюнул в здешнее темно. Смердяков балдеет от большого чувства. Чей Константинополь — это все равно.