Помните вы эту «Тихую колыбельную»? (с. 37 сл.). Вся из хореев, усеченных на конце нежно открытой рифмой. На ли, ю, ду, на, да, изредка динькающей — день — тень, сон — лен или узкой шепотной — свет — нет.
Сколько в этой элегии чего-то истомленного, придушенного, еле шепчущего, жутко-невыразимо-лунного:
— Сон, ты где был? — За горой.— Что ты видел? — Лунный свет.— С кем ты был? — С моей сестрой.— А сестра пришла к нам? — Нет.Я тихонечко пою;Баю-баюшки-баю.. . . . . . . . .— Тяжело мне, я больна,Помоги мне, милый брат.. . . . . . . . .— Я косила целый день.Я устала. Я больна.За окном шатнулась тень.Притаилась у окна.Я пою-пою-пою:Баю-баюшки-баю.(с. 37 сл.)Нет, я не верю материнству желания, когда оно поет у того же Сологуба:
Я на ротик роз раскрытых росы тихие стряхну,Глазки светики-цветочки песней тихою сомкну.[89](с. 36)А какая страшная нежность в этой риторике, среди лубочных волхвований
Любовью легкою играя,Мы обрели блаженный край.Вкусили мы веселье рая,Сладчайшего, чем божий рай.[90](с. 167)И вдруг откуда-то брызнули и полились стеклянные звоны, и чьи-то губы тянутся, дышат, улыбаются, чьи-то розовые губы обещают в вас всю свою сладость перелить. Разберите только, где здесь слова, а где только лилы и качания:
Лила, лила, лила, качалаДва темно-алые стекла,Белей лилей, алее лалаБела была ты и ала.А та — Желтолицая уже здесь, возле, немножко лубочная, но что из этого?..
И в звонах ласково-кристальныхОтраву сладкую тая,Была милее дев лобзальныхТы, смерть отрадная моя!(с. 168)Воспреемнику Недотыкомки незачем, кажется, были бы стихи, чтобы томить и долить нас новым страхом, новым не только после Вия, но и после пробуждения Раскольникова. Но лирике нашей точно нужен сологубовский единственный страх
Не трогай в темнотеТого, что незнакомо,Быть может, это — те,Кому привольно дома.. . . . .. . . . .Куда ты ни пойдешь,Возникнут пусторосли.(т. е. что-то глупо-кошмарно-дико-разросшееся, вроде назойливо не сказанных и цепких слов, из которых иной раз напрасно ищешь выдраться в истоме ночного ужаса).
Измаешься, заснешь,Но что же будет после?Прозрачною щекойПрильнет к тебе сожитель.(неотступная близость темноты, уже привычной, странно обыденной даже)
Он серою тоскойТвою затмит обитель,И будет жуткий страх,Так близко, так знакомо,Стоять во всех углахТоскующего дома.[91]Мы не прочь верить иногда Сологубу, что наше общее я было раньше и Фриной (с. 17 сл.).[92] Но нам ближе в словах его другая Прекрасная Дама, та — нежить, которая пришла соблазнять его в белой рубахе.
Упала белая рубахаИ предо мной, обнажена,Дрожа от страсти и от страха,Стоит она…[93]Только вы не разбирайте здесь слов. Я боюсь даже, что вы найдете их сочетания банальными. А вот лучше сосчитайте-ка, сколько эдесь А и полу-А посмотрите, как человек воздуху набирает от того, что увидел, как у ведьмы упала белая рубаха? Кто разберет, где тут соблазн? где бессилие? где ужас?
Сологуб прихотливый поэт и капризный, хоть нисколько не педант-эрудит. В нем чаще бывает даже нечто обнаженно-педагогически-ясное.
Но есть и у Сологуба слова-тики, и, уснащая его стихи, они, придают им индивидуальный колорит вроде того, как разные винте-ли и следовательно отмечают говорку большинства из нас.
У Анри де Ренье недавно констатировали такие точно тики-слова or и mort.[94] Сологуб злоупотребляет словами: больной и злой. Все у него больное: дети, лилии, сны и даже долины. Затем у Сологуба-лирика есть и странности в восприятиях. Босые женские ноги, например, в его стихах кажутся чем-то особенно и умилительным, и грешным, а главное, как-то безмерно телесным.
Иногда Сологуба тешат и звуки. Но это не Вячеслав Иванов, этот визионер средневековья, переживший потом и Возрождение, чтобы стать одним из самых чутких наших современников. Когда Вячеслав Иванов цедит, кромсает и прессует слова для той фаянсовой ступки, где он будет готовить — алхимик — свое слепительное Да, он прежде всего возбуждает в вас интеллектуальное чувство, интерес, даже трепет, пожалуй, перед его знанием и искусством.
Не то Сологуб -
Ты поди некошною дорогою,Ты нарви мне ересного зелия. . . . . . .Ты приди ко мне с шальной пошавоюСтрашен навий след…Горек омег твой…[95](с. 133)Я перерыл бы все энциклопедии, гоняясь за Вячеславом Ивановым, если бы этот голубоглазый мистик вздумал когда-нибудь прокатиться на Брокен. Но мне решительно неинтересно знать, что там такое бормочет этот шаман — Сологуб, молясь своей ведьме. Да знает ли еще он это и сам, старый елкич![96]
вернуться88
Кто с ними был хоть раз… — «Не трогай в темноте…» (Пк, с. 137–138).
вернуться89
Я на ротик роз раскрытых росы тихие стряхну… — «Лунная колыбельная».
вернуться90
«Любовью легкою играя…» — начало стихотворения; два следующие четверостишия из этого же стихотворения.
вернуться91
Он серою тоской… — «Не трогай в темноте…», как и предыдущие два отрывка.
вернуться92
Фрина — знаменитая греческая гетера. — См. о ней стихотворение Сологба «Насытив очи наготою…» (Пк, с. 17–18).
вернуться93
Упала белая рубаха… — «Луны безгрешное сиянье» (Пк, с. 125–126).
вернуться94
Золото, смерть (фр.).
У Анри де Ренье недавно констатировали такие точно тики-слова or и mort… — Это было отмечено Реми де Гурмоном. — См.: Гурмон Реми де. Книга масок. М., 1913, с. 12. См. также: Regnier H. de. Poeraes. 1887–1892. Paris, 1895, p. 7, 14 etc.
вернуться95
Ты поди некошною дорогою… — «Ведьма».
вернуться96
Елкич — фантастический персонаж «Январского рассказа». — См.: Сологуб Ф. Истлевающие личины. Книга рассказов. М., «Гриф», 1907, с. 91–97.