Пушкин написал не только «Медного всадника», но и «Пиковую даму». Но теперь в Петербурге, наверное, около двух миллионов жителей. И пушкинский Петербург требует уже восполнения, в виде картины Александра Бенуа.[108] «Петра творение» стало уже легендой, прекрасной легендой, и этот дивный «град» уже где-то над нами, с колоритом нежного и прекрасного воспоминания. Теперь нам грезятся новые символы, нас осаждают еще не оформленные, но уже другие волнения, потому что мы прошли сквозь Гоголя и нас пытали Достоевским.

Иную, по-новому загадочную, белую ночь дает нам, например, Александр Блок.

Первый поэт современного города, города — отца символов, был Бодлер, за ним шли Верлен, Артюр Рембо, Тристан Корбьер,[109] Роллина,[110] Верхарн,[111] чтобы назвать только главнейших.

Впрочем, Париж, бог весть когда уже, был Лютецией.[112] А в его ироническом соблазне мелькает иногда силуэт поэта, во вкусе Марциала.

Где нам до французов? — В нас еще слишком много степи, скифской любви к простору. Только на скифскую душу наслоилась тоже. давняя византийская буколика с ее вертоградами, пастырями, богородицыными слезками и золочеными заставками.

И это, вероятно, самый глубокий культурный слой нашей души.

Король нашей поэзии — Бальмонт, пока еще он, не успел утомиться, в Мексике[113] все под тем же солнцем, и даже птицей — все — в том же: воздухе,[114] - сделал набег на каменные дома, вольные тюрьмы людей.

Это было гордо… Пластроны любят и теперь декламировать этого Бальмонта, но как они далеки от нашего милого кочевника тех годов.

Брюсов уже интимнее и волшебнее проник в тоску города, и он первый новый Орфей — заставил плакать булыжники.

Будет лампы свет в окошке…Различу ее сережки…Вдруг погаснет тихий свет,Я вздохну ему в ответ.Буду ждать я утра в сквере,Она выйдет из той двери.На груди ее цветок,Темно-синий василек.[115]

или это:

И каждую ночь регулярноЯ здесь под окошком стою.И сердце мое благодарно,Что видит лампадку твою.[116]

Здесь не краски особые волнуют, а здесь город волнует, другая душа, по-иному язвимая, по-иному скорбная и уступившая, потому что она твердо знает свою рыночную стоимость.

Пусть в нее, эту еще скудную, эту новую душу, глядится другая — старая, мудрая, жадная, насторожившаяся душа поэта. Но разве они не обе были туго забиты в камень, а может быть даже, и рождены этим самым камнем? Бальмонт боролся с городом. Он его ненавидел. Но есть экзотические души, над которыми даже в таком смысле не властны родившие их камни. В стихах Вячеслава Иванова города нет. Я знаю шесть его строчек, посвященных Парижу,[117] да сонет о когтистых камнях, что свалены были когда-то против нашей Академии.[118] Чтобы любить город, Вячеславу Иванову нужна высота птичьего полета, а чтобы слиться с его белой ночью — гиератический символ.

Вот эти два великолепные стихотворения.

Париж с высоты Тот не любит человека,Сердце-город, кто тебяОзирает не любя,О, горящее от века!Неопально пылкий терн!Страстных руд плавильный горн!Сфинксы над НевойВолшба ли ночи белой приманилаВас маревом в полон полярных див,Два зверя-дива из стовратных Фив?Вас бледная ль Изида полонила?

(отчего не медная Минерва?)

Какая тайна вам окаменилаЖестоких уст смеющийся извив?Полночных волн немеркнущий разливВам радостней ли звезд святого Нила?Так в час, когда томят нас две зариИ шепчутся лучами, дея чары,И в небесах меняют янтари,Как два серпа, подъемля две тиары,Друг другу в очи — девы иль цариГлядите вы, улыбчивы и яры.

Этот сонет написан два года тому назад. Не тогда ли и Валерий Брюсов, надменный коллекционер впечатлений, экспонировал нам на диво сработанный им, настоящий миф города?

Начало я приводил, вот конец:

. . . . . . . .Но сам скликаешь, непокорный,На штурм своих дворцов, — ордуИ шлешь вождей на митинг черный:Безумье, Гордость и Нужду!И в ночь, когда в хрустальных залахХохочет огненный разврат,И нежно пенится в бокалахМгновений сладострастных яд,Ты гнешь рабов угрюмых спины,Чтоб, исступленны и легки,Ротационные машиныКовали острые клинки.Коварный змей с волшебным взглядом!В порыве ярости слепойТы нож, с своим смертельным ядом,Сам подымаешь над собой.[119](«Все напевы», 100 сл.)

Чем более развивается городская жизнь, тем более и безвыходно городскими становятся самые души, приспособляясь к камням, музеям и выставкам.

Чудные мозаики икон, на которые никто не молится, волны красивой реки, таящие отвратительную смерть, любовь, грация и красота среди кулис, в золотой пудре и под электрической лампой, тайна на спиритическом сеансе — и свобода в красных лоскутьях — вот та обстановка, среди которой вырастают наши молодые поэты.

«Шипка»[120] — для них учебник Иловайского,[121] а когда Толстой писал «Власть тьмы», они еще кусали груди своих кормилиц.

Большинство из них пишет быстро и много. А печатают эти ранние эпигоны такую бездну во всевозможных сборниках и форматах, что в какие-нибудь два-три года иное примелькавшееся имя кажется уже облекающим яркую индивидуальность, между тем как всего чаще под ним парадирует лишь поза, если не маскарадный костюм, ловко пригнанный Лейфертом[122] по тароватому заказчику.

вернуться

108

Бенуа Александр Николаевич (1870–1960) — художник и историк искусства. Здесь имеются в виду его иллюстрации к «Пиковой даме» Пушкина (1899) и к поэме «Медный всадник» (опубликованы впервые в журнале «Мир искусства», 1904 г.).

вернуться

109

Корбьер Тристан (Эдуард Жоакен Корбьер, 1845–1875) — французский поэт.

вернуться

110

Роллина Морис (1846–1903) — французский поэт, последователь традиций Ш. Бодлера, принадлежал к так называемым «проклятым поэтам».

вернуться

111

Верхарн Эмиль (1855–1916) — бельгийский поэт, драматург и критик. Тема города — одна из главных в его поэзии.

вернуться

112

Лютеция — древнее название Парижа (до III в. н. э.).

вернуться

113

…Бальмонт, пока еще он не успел утомиться в Мексике… — К. Бальмонт в 1905 г. совершил путешествие в Мексику. — См. его кн.: Змеиные цветы. Путевые письма из Мексики, 1910.

вернуться

114

… все под тем же солнцем, и даже птицей — все в том же воздухе… — Здесь парафразируются названия поэтических сборников Бальмонта: Бкс (1903) и «Птицы в воздухе» (1908).

вернуться

115

Будет лампы свет в окошке… — «Фабричная» (Uo, с. 23–24; Вн, с. 17–18).

вернуться

116

И каждую ночь регулярно… — «Фабричная» (Uo, с. 25–26; Вн, с. 18–19).

вернуться

117

Я знаю шесть его строчек, посвященных Парижу… — «Париж с высоты». — См. в кн.: Кормчие звезды. СПб., 1901, с. 235.

вернуться

118

…сонет о когтистых камнях… против нашей Академии. — «Сфинксы над Невой».

вернуться

119

Но сам скликаешь непокорный… — «Городу».

вернуться

120

«Шипка» — оборона Шипкинского перевала в период русско-турецкой войны (1877–1878). Анненский иронизирует над тем, что молодое поколение ощущает сравнительно недавние события как далекое историческое прошлое.

вернуться

121

Иловайский Дмитрий Иванович (1832–1920) — русский историк, автор широкоизвестных учебников по всеобщей и русской истории.

вернуться

122

Лейферт — в Петербурге существовала мастерская: «Лейферт» (верхние вещи) — см. в кн.: Весь Петербург, 1909.