* * * Это будет однажды утром, когда ты проснешься прежде меня, И пока я осилю упорный сон, будешь ждать ты на этот раз, И будут ставни плясать на стене, и в глубине твоих глаз Золотые точки будут гореть — начало ясного дня. Ты будешь ждать меня из глубины моих туманных дорог. Ты на подушке своей легко головою пошевелишь. Ты повернешь рычажок приемника, и вспыхнет зеленый глазок. Чуть слышно играть, не будя меня, ты ему разрешишь. Оставив меня в пустыне, ты музыку будешь ловить, Пока голоса не возникнут, то близко, то издалека. Тогда другой шепоток листвы поищет твоя рука, Затем, чтоб еще немного в бездумном покое побыть. Потом нетерпенье придет, и рассердишься ты чуть-чуть За то, что в романе, который мы читаем в постели вдвоем, Я почему-то запаздываю страницу перевернуть — Набрел на какой-то образ и задержался на нем. Застыть на краю раздумья, — бывает со мной, — точь-в-точь Бокал, который наполнили горечь, грохот и мрак, Море, которое гаснет, когда зажигают маяк… Я представляю, как давит тебя эта прошедшая ночь. Нагромождение снов. Тяжелая кровь в ушах. Небо, белое и голубое. Балконы в первых лучах. И рядом другой, словно камень в воде, и с ним поделиться нельзя. Словно камень в рокоте улицы, в торопящемся гуле машин… Может, в этой смутной пустыне наконец он устанет один? Может, снова все станет возможным, когда он откроет глаза? Но я не открою глаз, и будет мой лик недвижим. Я не знаю его — по рассказам твоим я представлю его и пойму. По этой заре на твоем челе, по близкому рту твоему, По макам, к которым поднят твой взгляд, и по ресницам твоим. То незнакомое мне лицо, которое я никогда Ни в зеркале, ни в воде взглядом не уловил. То лицо для тебя одной, что создавали года, Лицо потайное, лицо для жизни, когда я тебя любил. * * * За человеческий предел огонь умчал меня во мрак. Над радостью и над бедой ракета сердца вознеслась. И слов несметных ураган вдруг уморительно иссяк, И стала яблоком земля, а там и вовсе скрылась с глаз. Все образы вселенной — дым, он вьется, стелется, течет… И сколько б ни старался я, ничто ни с чем сравнить нельзя. И световым годам леса отныне начинают счет, И не подвластны больше мне ни горизонт и ни гроза. Прощайте, тучи и луна — малютка, спичечный чертог. Игру, кто на кого похож, нам с морем больше не вести. Помпеей сделать небеса язык преданий нам помог. Седые волосы комет мы растрепали по пути. В гигантском эллипсе хлыста — песок арены, солнца след. Кто это зрелище глядит за гранью глаз, небес и дней? Павлиний хвост — как колесо, хотя осей в запасе нет, Глухих тюленей резвый бег показывает цирк теней. В путях планет скрещений нет, бензоколонок не найти. Летучей мышью метеор летит, гвоздями клюв забит. Уже навек радара нет, вовеки в чувства не прийти. И все валится, не валясь, и в пропасть кувырком летит. Быть может, в этом вихре есть гигантские щиты реклам, Фосфоресцирующих вер, что делают фальшивой ночь. Окрашенные в цвет души сигналы полыхают там, И груз огромной тишины способен смять и растолочь. Жизнь заполняет свой экран набором будничных вещей, И мой восторг перед тобой с большим огнем соизмерим. А может быть, избегну я, луна, скупых твоих лучей, Вращение небесных тел меня покажет мне иным. Меня? А кто я есть? Постой? Я спутник Солнца в небесах. Мне дали про запас флажки, чтоб родину я оградил, И бесполезный инструмент, чтоб дал я знать о чудесах, Но зря их вопли, их корысть, на это не хватает сил. Я — только песня в честь тебя, я весь тебе во славу дан, Как передышка на крутом пути вселенской высоты, Как тот последний яркий луч Луары, канувшей в туман, Как сильной музыки стена, где меж камней растут цветы. Как та огромная весна в акациевой белизне, Варфоломеевская ночь, посев безжалостный ее, Жасмина грузный аромат и август, отданный резне. Ты солнышко, ты солнышко, ты солнышко мое! Ты солнышко, ты — ласковое солнышко мое! * * * Всю ночь звучали ваши голоса, Стихи мои, я повторял вас вслух. Вы в голове кружились роем мух И скрылись, лишь когда поблекли небеса. Я — лишь слепое отраженье сна. Лишь ты одна — в бессонницах моих, И ты одна лишь — мой нескладный стих, И пробужденье — только ты одна. Что связывает вас, бессвязные слова, Откуда этот вкус хмельной и аромат Той книги, что читать нам в детстве не велят, И дальний отзвук, слышимый едва? Поэма странная, начало всех начал, Как нравилась ты мне, прекрасная моя, Когда скандировал тебя влюбленно я, Чтоб в памяти сберечь, с начала начинал. Но, синей птицей взвившись в облака, Она оставила подобный бездне след В душе моей. Я — рифма парной нет, — Идет ли дождик, пробует рука. В одном лишь я железно убежден: В крови моей родившийся мотив Поет прохожий, сходу подхватив, — Из ран его души как будто вырос он. Ах, песни-призраки, как трудно их сберечь. Стирает их заря, как сумрачную тень. Когда меня дождем омоет яркий день, Я помню только то, что о тебе в них речь.

Настанет, Эльза, день

Соловей уже свое пропел. Этот парк отныне слишком мрачен… Теофиль, Ода X