Это просто так, так, тик. Это не рифмуется никак.

Просто так, не думая, не спать — это не приводит ни к чему; пребывать в позиции того, кто уснул, заплакал, зарыдал, тех, кто грезит и грызет себя, — и не спать, не плакать, не рыдать, и не грезить, и не грызть себя, стоя в нерешительности меж жуткою бессонницей ночей и побудкой солнечных лучей, тишиной и штормовой волной, тайною и знанием, криком и молчанием; оставаться семечком, ветра ожидающим, морской звездою на песке в часы отлива, забытой песней, полною надрыва, — ах, верьте мне, что в этом нет ни смысла и ни рифмы. Я говорю вам это просто так.

Это просто так, так, так. Это не рифмуется никак. * * * Здесь что угодно — все найдешь: Певучий стих в конце строки, Воды кипящей пузырьки И прозы внутреннюю дрожь. Тела, что изумятся вновь При взгляде на самих себя, И парадоксы декабря — Новорожденную любовь. Все, что имеет цвет и вид, Себя плодит и сознает; Все то, что жизнь в себе несет. Слепящий жар в себе таит. Тут есть начало всех начал, Вино, что хмель несет в крови, И ярость жизни и любви. И все, что есть я, кем я стал. Все то, что только лишь привал В движеньи времени, — того, Кто к стуку сердца своего Жадней прислушиваться стал. Стучит ли, как заведено? А сердце шепчет: «Я с тобой Страдало и ходило в бой…» Все правильно. Стучит оно. Но это все в тот самый миг, Когда коснусь тебя во сне, Становится ясней вдвойне, Находит имя и язык. Зачем же вздрагиваю я, И что прожгло меня насквозь, И почему мне жаль до слез Тебя, уснувшая моя? Коснусь тебя — и все пойдет Сначала и на старый лад, Масштаб, и страсть, и свет, и склад, И вес, и смысл обретет. Все правда, все живет, все явь, В тебя вписалось навсегда, Как в берега свои вода, Все звезды неба сосчитав. Я наконец-то понял сон, В котором я Димьеном был. За то, что близких я любил, Я колесован был, как он. Я четвертован, я убит Неправых будней лошадьми. Но жертв достанет, черт возьми! Восходит горе в свой зенит. Я услыхать еще могу Про самого себя роман. Как старый раненый кабан, Хожу в поэме, как в кругу. Я слышу ярости порыв, Мой голос с самых верхних нот Сквозь ночь и промахи пройдет, Печаль другого озарив. Но нет конца с концами строф, Дела словами не свершать. Доносятся в мою кровать Раскаты близких катастроф. Прижмись ко мне. Закрой глаза. Я заслоню тебя. Пора! Тот занавес Гранд-Опера́ Вспорола молнией гроза. * * * Когда ты спишь в объятьях моих, я могу твою душу ласкать. Ты меня не покинула, о жена моя, я сумел тебя удержать. Так легко ты дышишь сквозь сон, и в руках моих так невесома ты! Ты меня не покинула даже во сне ради своей мечты. Такая легкая! — я боюсь: унесет тебя ветром вдруг. Обнимаю крепче, тебя — боюсь, что душа улетит из рук. Ни объятий моих, ни души моей не покинула ты, любя. И, как перстень, сомкнулись руки мои, любимая, вкруг тебя. Ты так легка, ты так легка в своем ребяческом сне, Открытая всем опасностям, доверившаяся мне. О легкое дуновение, сердце без сердцебиения! Я гляжу на тебя! Я храню тебя, всей жизни моей восхищение! Обычная линия на потолке становится все видней. Заря приложила палец к губам перед музыкой голубей, Бледна, как смутные простыни, на которых раскинуться нам, Голубиное воркование рассекающая пополам. Снаружи врывается в комнату человеческих дел возня. Отчетливо хлопает ставень. Наступает владычество дня. Шаги по асфальту. Звериный хрип улицы, колеса. Полощут урны для мусора… Доносятся голоса… Все длится, глохнет и гаснет… Кто-то кашляет… Чей-то смех… Для нас происходит в мире то же самое, что для всех. Несчастье — оно, как подать, между всеми разделено. Но наше счастье — наше вино — не всем испить суждено. Счастье… Его повадки никак я освоить не смог. Я дрожу за него каждый день в тот час, когда утро берет исток. День без тебя — даже вспомнить нельзя, как начинался он. Он просто предшествовал дню с тобой, как мысли предшествует сон. А раз уже стал он вчерашним днем, что толковать о нем, Все глубже и глубже входит любовь, словно удар ножом. И что, наконец, такое любовь одного лишь первого дня, Если глаза твои с каждым днем все огромнее для меня? Богатства свои до скончания дней сжимает в руках скупец, Не, представляя себе ни на миг, что возможен другой конец. Судьба моя, вижу твое лицо отчетливо, как и тот. О мое золото, ты со мной! Последнее утро встает. Счастлив тот, кто забудется, совершив все, что порок велит. Я смерть свою сделаю образцом — я скупость взведу в зенит, И, зачарованный жизнью, вступлю в свой последний мрак, И пусть не толкует потом никто: мол, сам он не ведал как… Мол, сам он не ведал, как уходил… В стеклянном дому я жил, С глазами, открытыми широко… И я умру, как любил. Нет, не вчера я увидел ее, идущую издалека… Даст мужество пальцам последним моим живая твоя рука, Я тот, кто взошел из последних сил на последний свой перевал, На коленях сделал последний шаг и рухнул в последний пропал. И если он даже не для божества поступок этот свершил, Он все же сердца не пожалел, но дошел до своих вершин. Итак, для тебя, для тебя одной — гляди, это в первый раз — Глаза закрою при свете твоем и встречу последний час.