СМЕЛЫЙ Мои губы одни оскорбленья хранят, Только старость и сухость остались от прошлого дня, Но за прошлое, сердце, мы побьемся с тобой об заклад. И однажды позволив вселенной ворваться в меня, Я хочу превратиться в ее нескудеющий свет, Рассказать, что увидел во всех изменениях я. Ад кругом оплету шелком Дантовых вечных терцет, продолжая его восхождение трудным путем, На котором сгорает в огне наших лет Все, что только я знаю и вижу кругом. Жизнь и смерть меж собою навек сплетены. Небеса я сплетаю с французским стихом. Я — Смелый[1], который на поле войны, Может статься, в тот вечер и дышит еще и живет, Но его потроха уже птицам и вотру видны. Услыхать меня могут одни лишь солдаты, которым вспороли живот, И глаза мои полны уже отвратительных мух, Ночь меня наполняет, муравьи населили мой рот. Я уже безобразен, уже заморожен и глух И не знаю, смогу ль в черном холоде лет, Мой суровый рассказ, прошептать тебя вслух. Кто услышит последний мой вздох и увидит последний мой взгляд Что я выберу в страшный мой час, Из всего, чем я жил, что любил и чему я был рад? Для чего я веду этот горький рассказ Из своих сокровенных глубин и о чем мое горло хрипит? Что он значит, мой хрип? Он мне песни дороже сейчас. Потускневший зрачок мой одним только образом сыт, Горлу всхлипа достаточно, в памяти тень лишь одна. Все, что дорого мне, фотография эта хранит. Пожелтела, пожухла, поблекла она. Это мать моя в кресле, ребенок играет у ног, И фигура незримая в зеркале отражена. Вероятно, сегодня никто бы припомнить не мог Тот роман, те подробности, что они делают тут. На столе пресс-папье и какой-то пустой пузырек. Мама, как вы причесаны! Вам локоны эти идут. Вас считали красавицей. Я вас вижу такой до сих пор, Но по этому снимку красавицей вас не сочтут. Вовсе выцвели краски. Но этот задумчивый взор… Он мне нравился, мама. Я вас обожал. Как прекрасен на зеркале тени узор. Я и в школу еще не ходил, я был мал. Помню, вы рисовали, я рядом часами сидел. Я ведь вам не мешал, я свой атлас листал. Вы цветы рисовали, я молча глядел, Понимая, что думали вы не про этот букет. Я хотел вам об этом сказать, но еще не умел. Ваше платье воскресное, — я позабыл его цвет. Я шептал вам: — Ты плачешь… Не надо… О чем? — И взволнованно слушал, что вы говорили в ответ — Я забуду и думать. До завтра давай подождем, — Вы старались не плакать, но тихо упала слеза, И посыпались слезы тяжелым и мелким дождем. А позднее, в трамвае, вы мне поглядели в глаза И сказали с улыбкой слова, что нельзя позабыть. Это были алмазы, которых подделать нельзя. Это ваша манера ребенку раскрыть Мимоходом игры незнакомой секрет. Я играл в нее позже, и слезы случалось мне лить. Но во что превратились алмазы тех лет? Что случилось с людьми, которых мы знали тогда? Господина Жорра вы ни разу не вспомнили, нет? Но однажды мы встретились. Как ты горда! Это было в метро. Ты побледнела чуть-чуть. Мы в вагон не вошли. Этот поезд ушел навсегда. До скончания дней мне упрятать бы в грудь Все алмазные россыпи слез, что подделать не смог ювелир. Облетает шиповник в крови, собираются вороны в путь. Мародеры спешат на неслыханный пир. Их глухие проклятья, шаги, разговор Раздаются в тиши и слышны на весь мир. Что ж, не бойся, иди, торопись, мародер! Мне молчать приходилось, хоть больно бывало не раз. Вырывай и швыряй все, что дорого мне до сих пор. Не смущайтесь и спорьте друг с другом за мой бриллиантовый глаз. Я рыдаю. Вы сердитесь. Очень хотелось бы знать, Соберете ль вы слезы мои? Ведь каждая — словно алмаз. Пусть не пахнут лавандой, однако их стоит собрать. Ну, а ваши бессонные ночи, искусанные кулаки И звериные крики — кому это можно продать? Если их перемыть, ваши трюки и ваши прыжки, Если сделать их музыкой, будет ужасна она. Потребители музыки просто зачахнут с тоски. Это боль не снимает, а боль невозможно сильна. Стоны нынче не в моде, как черти не в моде, мой друг. Отвлеченность годится, метафизика людям нужна. Век хотел бы уснуть и не видеть во сие своих мук. Пусть концерты забвенья доносятся издалека. Все, что память хранит, свалим в кучу, в ненужный сундук. Я лицом обернусь на тоскующий крик кулика. О, позвольте вкусить мне всю сладость земли, Пусть она мою душу наполнит собой на века. Я — чернеющий труп. Если б вы догадаться могли, Мародеры, оставить мне этот тенистый ручей, Чтоб еще раз напиться, а там уж умолкнуть в пыли. Чтоб еще раз увидеть череду моих дней, Чтоб последнее счастье еще раз вернулось ко мне, Повторенное эхом — душою моей. Поспешать за движением рифмы, Что подобно последним усильям Человека, распятого в давний и сумрачный век, Как признанье подобно вине и добыче своей — человек. вернуться

1

Карл Смелый, герцог Бургундский, убитый под Нанси в 1477 г. Его обезображенное, изуродованное тело было найдено в замерзшем болоте. Мародеры похитили у него большой бриллиант «Флорентэн», так же как во время сражения при Грандсоне, в Швейцарии, у него был украден бриллиант «Санси». — Прим. авт.