* * * Какой был нужен срок, чтоб все понятно стало? Невежество мое, мой пепел, ночь моя, В чужих глазах я видел вас немало, Но как внушить другим то, что душа узнала? Как выразить в словах все то, что понял я? Как молодость прекрасна! На пороге О ней жалеешь, но конца ей нет, Но груз ошибок, этот спуск пологий,— Все это молодость, звезда в конце дороги, Ее наследье, мрачный лазарет. В одно мгновенье снял меня любитель. Я стар и молод, умер и воскрес. Я — средние века. Внимательней взгляните. Кровь, колдовство, невнятица событий И жалость нераскаянных небес. Плутуя сам с собой, ты веришь свято Словам случайным, вылетевшим вмиг. Но завтра только грош, ничтожнейшая трата, Но в двадцать лет фантазия богата, Но будущее — прошлого должник. В мучительном притворстве и кривлянье Мы выглядеть свободными хотим. Ждем приключений. Жалкое желанье! Наш каждый шаг определен заранее, И все пути всегда приводят в Рим. Жизнь на метафору нанизывают снова, И тайны старые придумывают вновь, И верят в то, что свергнет мир былого Какое-то размашистое слово, И пишут снова новую любовь. Но нов ли Луна-Парк, новы ль его обряды И эти возгласы с американских гор? Наследственный недуг храним мы, как награды, Но предрассудок жив, и мы им хвастать рады, И на ромашках мы гадаем до сих пор. Вот молодые люди. Как им трудно! Хвост суеверий тащится вослед. Поют сирены явственно и чудно, И мачты сломаны, и недвижимо судно, Компа́с не выручит, спасенья нет. Вот молодые люди. Что их тянет На дно, в пески, на мелкие места? В них нового, ей-богу, ни черта нет. Чем хвастают они и что их манит Туда, где гибнет детская мечта? Взгляните в зеркало, мой боже, дети! Растрепаны вы и растерян взгляд. Служить, и убивать, и верить тем и этим… Завалы вас у нашего столетья, С лопаты продают вас, говорят. Я знаю этот сорт, на все готовый. Воронья пища — лакомый кусок. Доступный матерьял, кирпич дешевый. Чего уж там, не будем к ним суровы. Мечты их волку на один глоток. Они держались, помнится, иначе До испытанья. Пламенный ответ На все вопросы. Полная отдача, И блеск, и гордость, и порыв горячий. Орел иль решка? Только да иль нет. Я встретил их, когда промчались грозы. Погасшее лицо, отчаявшийся взор. Откуда вы? Изломанные позы… Какие пораженья и угрозы Толкнули в пропасть вас? Какой позор? Есть люди, что к притворству привыкают. Их речь безбожна, резок каждый жест. Они с годами облик свой меняют, Сомнения в доходы превращают, Твердят, что неизменно все окрест. Есть люди, я видал их, нагло севших К столу чужому с вилкой. Где обед? Я видел нищих, жалких, оробевших. Но мотыльков, в огне твоем горевших, История, их почему-то нет. Где взгляды чистые и снег высокий, свежий? Сердец непримиримых яркий свет? Уже звучала песня эта… Где же? Следы подков еще видны в манеже, А лошади ушли другим вослед. Ржа поедает лампу Аладина, Источники живые не шумят, От мыльной пены нету и помина, И вместо блеска пыль и паутина, И на участки разделили сад. Поймут ли те, кто голос мой услышал, Что, задыхаясь, жалуясь, валясь, Я все-таки из лабиринта вышел, Взял кисть и краски, — ярче, шире, выше! — Пишу картину — поколений связь. Не знаю, как оценят эти строки. Старик! — он полой лишь собой самим, Шлет небу заурядные упреки, И юности ушедшей мир далекий Он бережет, как Иерусалим. Тоска по прошлому — наверно, люди правы, — Она нелепа, спорить не могу. Я, говорят они, люблю его забавы, Во мраке вижу отблеск яркой славы И веру в прошлое глубоко берегу. Пришло ли время, думаю устало, Умею ли я точно мыслить вслух? Чеканить образы, пожалуй, мало. Быть понятым людьми пора настала, При этом помня и о тех, кто глух. При этом помня скидки и поправки На тех, кто ложно думает о нас. Я — бычий труп, лежащий на прилавке, Его раскупят по дешевке, в давке И отвернутся от него тотчас. Им кажется: они равны со мною. Куда спокойней и доступней им Меня навеки подменить собою И наделить своею нищетою, Уродством и ничтожеством своим. Я им пишу стихи всем сердцем, всей душою, Рыдание навзрыд, без всякого стыда. А им-то кажется — я ничего не стою, Я жалкий тенор, самое большое, Кровь красная моя — для них вода. ГЛУБОКОЕ ДЫХАНИЕ И тут я изменяю метр, затем чтоб горечь разогнать. Все вещи таковы, как есть, и, право, не в деталях суть Погоду делать человек научится когда-нибудь. Я — господин своим словам — гоню, не мешкая ничуть, Слова, что счастья не сулят, которого посмертно ждать. Сегодня солнце вобрало все солнца южных берегов. Совсем поблекла акварель под ветрами игры в маджонг. Гудит дорога, словно шмель, и небо сотрясает гонг. Мне нравится, чтоб ритм стиха вытягивался, как шезлонг. И скакуны меняют шаг согласно воле ездоков Мне нравится услышать вдруг мужской руки прямой удар. Творящий сваю из бревна, обтесывающий гранит. Мне нравится, что лает пес, с горы тележка дребезжит, И рыжий цвет двускатных крыш, и в час, когда закат горит, Оранжереи на холме охватывающий пожар. Высокий и прямой камыш — как бы в кувшинах он растет, И утро красит в алый цвет ограды, землю, край стены… Неприодетые дома стоят, поднявши зонт сосны, И льется до-ре-ми-фа-соль с многоэтажной вышины, И голуби взмывают с крыш в свой перламутровый полет. И море, море впереди, вдали, и взгляд спешит туда, Где начинается роман, который люди не прочтут. Как вехи, след своих шагов роняет осень там и тут. Любовники пройдут легко, и пусть другие не найдут Тот домик с лестницей крутой, кустами скрытый навсегда. Потом туманы синих гор пронзает ястребиный взгляд, И в белом пламени вдали ты видишь плечи ледника, В той глубине, где обнялись навек земля и облака. Гляжу на Альпы, и волос касается моя рука. Оливы в этот час шумят, изнанку листьев не таят. Платан тасует на ветру колоду карт своей листвы. Он приглашает вас в игру, влюбленные в тени аллей. Друг друга вам не разлюбить, хотя под утро холодней, Какие сроки виноград вам кажет пятерней своей? О чем вам пальмы говорят? Их понимаете ли вы? Вот эту пару видел я за городом в закатный час. Машина наша пронеслась, вкруг Ниццы сделав полный круг. Под нами город лиловел. Я двух детей увидел вдруг. Как пред огромным полотном, стоят, не разнимая рук, Над Ниццей. Поглядеть на них охотно встал бы я тотчас. Не отличало их ничто от остальных влюбленных пар. Они одни, они молчат, они мечтают без конца, Стоят, почти не шевелясь, и слушают свои сердца. Вокруг пустынно, ветерок легко касается лица. Машина, не замедлив ход, вдруг выхватила светом фар Весь в суете и толчее Лазурный берег в этот миг, Велосипеды, и цветы, и женский крик, и шум, и гам, Взамен распятий у дорог бензоколонки по углам, Торговых агентств и контор убогий и бумажный хлам, — Все перевернуто вверх дном, неразбериха, шум и крик. Цукаты, чайные, кафе, и люди, люди всех мастей. Во что поверили они и кто в расчетах им помог? Юнцы с глазами хищных птиц стоят картинно у дорог. Откуда убежал толстяк, который словно бы продрог? Мчат из Каира в Роттердам Робер Макэры наших дней. И Мирамар и Беллавист с их языком во вкусе шлюх, Какие пошлые дворцы, лазурь балконов и колонн, Бомонд, звонком зовущий слуг, где действует одна закон: Перекупить, перепродать, — казалось, все осилил он, Но вот я встретил двух детей — и этот нищий мир потух. И вместе с ним погасла ночь, ее пустой и наглый свет. Но это место навсегда осталось в сердце у меня. Предместье. Белые дома. Те двое. Сумерки. Скамья. Сплетенье рук, молчанье губ… Им вечно буду верен я. И губы сжатые хранят молчанье, как обет.