РАЗОРВАННЫЕ СТРАНИЦЫ Бесконечные ночи, как вы коротки и длинны! И в поэме, как в жизни, бывает, не спится ночами. Ищешь, вертишься, прочь убегаешь, но память стоит за плечами Такова и вся жизнь, все ее пробужденья и сны. Голова на подушке темна, голова на подушке седа. Верил — первых полсрока, вторые — промаялся люто. Как короткие сны, все иллюзии снились минуту, И ничто, как надежда, не смешило людей никогда. Не похожа ли наша судьба на войну в Эфиопии? Что чума победит, разве люди поверить могли? Ничего не понять бы без клочьев испанской земли. Очень страшно и медленно в нас умирают утопии. Двадцать лет пронеслось. Я глаза раскрываю. Мадрид. Убивают кого-то во мраке, стреляя из темных окон. Дом маркиза Дуэро. Потайной телефон В глубине опустевшей таинственно долго звонит. Этой драмы начало мы, любимая, видеть могли. Только мы не хотели глядеть ее, не хотели поверить ей. В районе Университета, в милой квартирке своей, Веселились за завтраком, наблюдая войну издали. Смерть явилась позднее, однако успев растолочь Наше благополучие, весь этот маленький лад. О буфете и кухне позаботился добрый снаряд. Разворочена крыша. Ничем невозможно помочь. Что стряслось с детворой, на панели игравшей в тот час? Только вспомню Валенсию, что-то рвется в груди у меня. О друзья одной только ночи, друзья одного только дня! А история всей своей тяжестью по дороге к морю неслась. Приходили головорезы, корсары, неведомые герои, И наихудшее с лучшим сочеталось вновь. Новое романсеро — золото, фиалки, любовь… Словно бы солнца упали в ручьи этой странной порою. Ни кладбища, ни жилища. Зима. Исход начался. Шел народ, шли солдаты, шла армия матерей. Они росли, как рыдания, дорогами Пиреней. И у границы скапливались лохмотья и голоса. Разве же вы не видите: нас уже загоняют в закут, Разве же вы не чувствуете: на ладонях проносим мы Непосильную ношу усталости и тьмы, И у нас отнимают оружье, Франция, и камней уже мало тут. Лагерей колючая проволока повсюду и везде. Все красивые ваши слова завтра будут уже не в счет. Толковавшие про свободу просят милостыню в свой черед, И стихи говорят о любви и смерти, но молчат о стыде. …………………………………………………………………………… Нужен пурпур, нужен терновник, чтобы человека распять, Чтоб свершить человеческой казни древний церемониал. Это начало Голгофы, стояние и провал. И я по стопам Господних Страстей не стану вперед шагать. …………………………………………………………………………… * * * Роман, как дождик, сам собой утих: Я изорвал судьбу свою и стих. Поздней, поздней расскажут про меня. Страницы и страницы изорвал И отраженье в зеркале сломал. Не узнаёт меня большое солнце дня. Я разорвал и память и тома, Внутри их долго скапливалась тьма. Порвал я небо, тучи прочь гоня. Порвал я песню, слезы горьких дум Стерев, развеял орудийный шум. В утихшем ливне улыбнулся я. Порвал я сердце, изорвал мечты, Чтоб из обломков поднималась ты, Того, что видел я, не знавшая заря. * * *                                                             И показалось мне, что я тебя                                                                        теряю, бессмертная моя.                                                                                             <i>«Гимн Эльзе»</i> Oime il bel viso, oime il soave sguardo. Oime il leggiadro portamente altero. Oime’l parlar…………[6] Всю ночь мне казалось — она так смертельно бледна, Белее подушек лицо ее, губы и руки. Всю ночь мне казалось: я хватаюсь за край полотна, Я сам умираю от жестокой, немыслимой муки. Я знаю наверно, меня никогда не понять Тому, кто не видел любимых своих угасанье. Тот жалобный стой, повторяясь опять и опять, Пронзал меня вновь, как зимы ледяное дыханье. Всю ночь мне казалось в ее ледяной тишине: Душа умерла моя, все это явь, а не снится. Какие-то двери всю ночь скрежетали во мне И что-то металось, как будто подбитая птица. Всю ночь бесконечную рядом с твоей головой Сидел недвижим я и мрак нарастающий слушал. Росла тишина, только изредка по мостовой Шаги раздавались да кровь ударяла мне в уши. Горячей волной проходила она сквозь меня, Но страх за тебя меня делал все тише и тише. Я был недвижим. Я твердил: — Это я, это я… Это я умираю… Вдруг голуби заворковали на крыше. Oime il bel viso, oime il soave sguardo. …………………………………………………………………………… * * * ……………………………………………… ……………………………………………… ……………………………………………… Всегда шатаясь по кустам, Весьма рискованно шутя, Галантны в отношеньи дам, Однако их судить не нам. Они, как зяблики, поют, Они тщеславны и мелки И уважают все, что пьют, В Понт-а-Муссон, и там и тут. Пускай Дюнкерк иль Вокрессон, Или Мобеж, или Реоль, Пускай Везуль иль Безансон, Пускай Нери иль Монлюсон. Попались в руки — вот беда! — Рыбешки в Бур-Сент-Андеоль,— А может, северней куда? Один конец! Сковорода! Вы жили, шлепанцы надев, Но нимба вдруг лишили вас, И оборвался ваш напев, И вы сидите, присмирев. Что ж, мальчики, гоните лень. Вот вам урок на этот раз: Кидайтесь на Иванов день В созревший золотой ячмень. Трава все ярче и свежей И пахнет лучше, чем бензин. Приятней посидеть на ней, Чем сесть с размаху на ежей. У вас остался ваш мундир, Для башмаков — шнурок один, Остались колбаса и сыр. А офицер? А командир? Они сбежали кто куда.      Даю вам слово! ……………………………………………… ……………………………………………… вернуться

6

Где дивный лик? Увы! Где нежный взгляд? Где легкие и стройные движенья? Где речь ………………………………………………… (Франческо Петрарка, «Сонеты на смерть мадонны Лауры». Перевод итальянского А. Эфроса.)