* * * Падать, падать, падать что есть силы, Прежде чем достичь своей могилы, Вновь проделать весь свой длинный путь. Мне всего одну секунду надо, Чтобы мир мой строем, как с парада, Выстроить в мозгу и оглянуть. Каждый образ мира жилкой бьется И, как камень в глубине колодца, Разбивает радугу воды. Прошлое раздроблено, разбито, В поединке все, что не забыто, Солнца спорят с голосом беды. О туман бесчисленных дыханий, Тусклые пески существований, Невесомость пыли и дождей. Что я выбрал? Что мне вехой служит? Падаю, бегу, и мозг мой кружит Нарастанье скорости моей. * * * Любовь, что едва началась, — это словно страна в Зазеркалье. Странный чопорный мир открывается любящим вдруг. Ах, какие уроды в автобусах, в скверах, вокруг. Господа допотопные… Мы о таких и не знали. Боже мой, какой в Лондоне ветер, когда разгуляется он! Он срывает со шляпника шляпу, а спящие видят кошмары. Время года, когда на кадриль приглашают омары, Черепаха заводит им в топ и вперед выступает Гриффон. Вспоминаешь ли песню? Был тон ее низкий тяжелым. Детской комнаты ритмы звучали в напеве глухом. Но, однако, те ритмы своим я измерю стихом. Будет день, и уйдешь ты, Алиса, с Льюисом Кэроллом.                           КАДРИЛЬ ОМАРОВ Говорит мерлан улитке: «Веселей чуть-чуть пляши. Кит на хвост мне наступает, намекает: Поспеши! Черепахи и омары быстро движутся вперед, Собираясь прыгать в воду. Не хотите ль в хоровод? Не хотите — как хотите! Не хотите ль в хоровод? Это будет очень мило, удовольствие одно. Черепахи и омары дружно спустятся на дно». Но улитка отвечает: «Это мне не подойдет. Вы, мерлан, весьма любезны, приглашая в хоровод». Не хотела, не умела, не хотела в хоровод! «Очень жаль! — мерлан воскликнул. — Я понять вас не могу! Там дозволено купаться на французском берегу. Англичане и французы — берег этот, берег тот. Не смущайтесь, дорогая, и включайтесь в хоровод. Не хотите — как хотите. Не хотите ль в хоровод?!» У меня на коленях твоя голова… Ты о детстве заводишь речь. Эта комната в старой гостинице, как сады Армиды, для нас. Но, однако, становится сыро. Одолжи мне шесть пенсов на газ. Голубое и желтое пламя я спешу в камине разжечь. Расскажи мне о бедном мире одиночества и тоски. Никуда выходить не будем, посидим перед медью огня. Твой отец был похож на тебя, он мрачнел на закате дня. Грубый голос у гувернантки, и всегда тесны башмаки. Дом, столовое серебро и порядок — как мрачен он! Здесь годами мечтают бокалы, чтобы налили в них вино. И тебе по песку тропинок бегать в парке запрещено. Там всегда заволочено небо и всегда подстрижен газон. Как долго живем мы в детстве, по-пустому время губя. Женщина, каждое слово твое для меня больнее гвоздя. Женщина, каждое слово ранит, ревность мою будя. Мне грустно, что маленькой девочкой я не застал тебя. Помолчи о своих любовниках. Не возвращайся к ним. Давай лучше спустимся в ресторан — залы уже пусты. Мы сядем к столу среди кадок, в которых растут кусты. Придет к нам хозяин гостиницы с немецким акцентом споим. Скажет хозяин гостиницы, подавая карту меню:                     De Queen ov hearts she made some tarts                                    All on a summer day.                       De Knave ov hearts he stole dose tarts                             And took dem qvite a-v-way[2]. Ты скоро уедешь, дама червей, но я тебя не виню. * * * Чемоданы. Гостиница. В коридоре у наших дверей Стелют серые с красным дорожки, глушащие звуки. Обувь выставим прочь, — пускай отразятся скорей В зеркалах потолка две тени, скрестившие руки. Ты любила линючее, у меня был времени цвет, — Собиралась на Сен Луи, как на прогулку простую, Говорила всегда о другом, и я улыбался в ответ И слушал тебя, как раковину морскую. Дальние земли души твоей, женщина, — это портрет. Мы, как рубашки, меняли кварталы в Париже. Вкруг женщины ладится все. Женщина — это свет, Который делает жизнь понятней и ближе. Женщина — это дверь, в неведомое порог. Женщина все заполняет, как родниковое пенье. Женщина — это всегда триумф обнаженных ног, Это зарница — догнать бы ее на мгновенье. Ради женщины все изменяет масштаб и можно все отмести. Я был невеждой, не видящим то, что было перед глазами. Женщина преображает все на своем пути. Весь мир поет вместе с женскими голосами. Сумеречные Офелии. Я на них с интересом глядел. Я не мог утаить, как все это меня занимает. Шарлатаны из Галлиполи, дельцы не у дел, Люди мира, который ее окружает. Вот актриса с радугой глаз, пышная, как букет. Пожалуй, только балет теней остался ей в перспективе. Но тренируется в бильбоке бруклинец средних лет И становится, как арлекин, все бледней и ревнивей. Эта женщина в органди — что-то ждет ее впереди? Убьет она мужа когда-нибудь он лихо играет в поло. Меж синих чилийцев, бесцветных детин, шотландцы рыжие хлещут джин, И пепел сигарный на них лежит, тусклый и тяжелый. Ирландская негритянка с французского полотна. Слушать все эти пошлости, как мне, надоело и ей. Только словами затертыми пользуется она. Some of these days, — твердит она, — один из этих дней. Все это жизнь напевает нам. Закрыв глаза, мы сидим. Пить, танцевать, говорить, говорить… Ночи и дня союз. Время всегда для кого-нибудь струйкой течет, как джин, Чуть нарушая акцент и ритм, как негритянский блюз. Но вспомни: ветер на свете есть. Пальцы с моими сплети. Наша компания, Жилль и Пьерро… Забудем на миг их лица. Скрыться за смутной листвой Ватто, в сердце пейзажа войти. Хочешь ли ты вместе со мной в его деревах заблудиться? вернуться

2

Дама червей пекла пирог Целый летний денек. Валет червей украл пирог И пустился бежать наутек.