Бальмонт в лирике часто касался вопроса об оправдании почти отвлеченно, почти теоретически, и при этом не без некоторого задора даже.

Жить среди беззакония,Как дыханье ветров,То в волнах благовония,То над крышкой гробов.Быть свободным, несвязанным,Как движенье мечты,Никогда не рассказаннымДо последней черты.Что бесчестное? Честное?Что горит? Что темно?Я иду в неизвестное,И душе все равно.Знаю, мелкие низостиНе удержат меня:Нет в них чаянья близостиРокового огня.Но люблю безотчетное,И восторг, и позор,И пространство болотное,И возвышенность гор.[60]

Или:

Я ненавижу всех святых[61] …—Я ненавижу человечество…[62] Среди людей самум…[63]

Я не думаю, чтобы все это могло кого-нибудь пугать более, чем любая риторическая фигура.

Поэтические рассуждения лирика мне лично интересными не показались: отчего и не рассуждать в рифмах, если кому это нравится, — но не следует при этом себя обманывать: это не тот путь, которым эстетизм делал свои завоевания.

Я не был никогда такой, как все.Я в самом детстве был уже бродяга,Не мог застыть на узкой полосе.Красив лишь тот, в ком дерзкая отвага,И кто умен, хотя бы ум его — Ум Ричарда,Мефисто или Яго.Все в этом мире тускло и мертво,Но ярко себялюбье без зазренья:Не видеть за собою — никого![64]

Или:

Мне нравится, что в мире есть страданья,Я их сплетаю в сказочный узор,Влагаю в сны чужие трепетанья.Обманы, сумасшествия, позор,Безумный ужас — все мне видеть сладко,Я в пышный смерч свиваю пыльный сор.Смеюсь над детски-женским словом — гадко,Во мне живет злорадство паука,В моих словах — жестокая загадка.О, мудрость мирозданья глубока,Прекрасен вид лучистой паутины,И даже муха в ней светло-звонка.Белейшие цветы растут из тины,Червонной всех цветов на плахе кровь,И смерть — сюжет прекрасный для картины.[65] * * *

Бодлер никогда не давал нам своих мыслей в столь безнадежно аналитической форме, по крайней мере в «Цветах Зла».[66] Если Пушкин любил байроническую форму лиризма, то не надо забывать, что и у Байрона и у Пушкина это была живая лирическая и столь часто при этом юмористическая форма выражения—совершенно чуждая вещательности, доктринерства и задора.

Некоторая неприуроченность страшных или, скорее, запугивающих при знаний нашего лирика зависит, по-моему, прежде всего от того, что ему, как и всем нам, вовсе не приходится иметь дело с организованным или глубоко пустившим корни лицемерием. Если Бодлер предпочитал кажущуюся порочность кажущейся добродетели, так ведь перед ним стоял Тартюф, который 300 лет культивировался и приспособлялся к среде. Если в центре творчества Ибсена чувствуется кошмарный страх поэта перед лицемерием, так ведь на это есть глубокие социальные, исторические причины. А разве Иудушку Головлева стоит пугать такой тонкостью, как моральное безразличие? Я бы не назвал абсурд оправдания эстетически оправданным в поэзии Бальмонта, если бы он защищал его лишь рифмованным рассуждением, более капризным и требовательным, чем сильным и даже оригинальным.

Но Бальмонт дал нам две удивительных пьесы оправдания «В за стенке» и «Химеры». Во второй, очень длинной, уродство создает красоту. Я цитирую только первую.

Переломаны кости мои.Я в застенке. Но чу! В забытьиСлышу, где-то стремятся ручьи.Так созвучно, созвонно в просторУбегают с покатостей гор,Чтоб низлиться в безгласность озер.Я в застенке. И пытка долга.Но мечта мне моя дорога.В палаче я не вижу врага.Он ужасен, он странен, как сон.Он упорством моим потрясен.Я ли мученик? Может быть, он?Переломаны кости. Хрустят.Но горит напряженный мой взгляд.О, ручьи говорят, говорят![67]

Анализ этой пьесы завел бы нас слишком далеко. Но редко, кажется, удавалось Бальмонту быть синтетичной и сильнее. Да, стоит жить и страдать, чтобы слышать то, чего не слышат другие и чего, может быть, даже нет, слышать, как говорят ручьи… А ручьи не заговорят для нас, если мы не вынесем пытки и не оправдаем палача — если мы не добудем красоты мыслью и страданием.

Я закончу мой эскизный разбор бальмонтовской лирики указанием на самое поэтическое выражение невозможности оправдания, какое я нашел в его же поэзии.

Отчего мне так душно? Отчего мне так скучно?Я совсем остываю к мечте.Дни мои равномерны. Жизнь моя однозвучна,Я застыл на последней черте.Только шаг остается, только миг быстрокрылый,И уйду я от бледных людей.Для чего же я медлю пред раскрытой могилой?Не спешу в неизвестность скорей?Я не прежний веселый, полубог вдохновенный,Я не гений крылатой мечты.Я угрюмый заложник, я тоскующий пленный,Я стою у последней черты.Только миг быстрокрылый, и душа, альбатросом,Унесется к неведомой мгле.Я устал приближаться от вопросов к вопросам,Я жалею, что жил на земле.[68]

60

Жить среди беззакония… — Бальмонт «Будем как солнце».

61

Я ненавижу всех святых… — «Голос дьявола» (Бальмонт «Будем как солнце»).

62

Я ненавижу человечество... — Бальмонт. «Только любовь».

63

Среди людей самум… — «В душах есть все» (Бальмонт «Горящие здания»).

64

Я не был никогда такой, все все… — Бальмонт «Будем как солнце».

65

Мне нравится, что в мире есть страданья… — строфы из того же стихотворения. «Я в пышный смерч свиваю пыльный сор».

66

«Цветы Зла» (1857) — книга стихов Шарля Бодлера.

67

Переломаны кости мои… — «В застенке» (Бальмонт «Горящие здания»).

68

Отчего мне так душно?.. — («Только любовь».)

«Для чего же я медлю пред раскрытой могилой?»

«Я не гений певучей мечты».