Но я боюсь, что буду или неправильно понят, или, действительно, из области анализа лирического я незаметно соскользну в сферу рассуждений о темпераментах. Не все ли нам, в сущности, равно, активно ли страстный у поэта темперамент или пассивно и мечтательно страстный. Нам важна только форма его лирического обнаружения. Все, конечно, помнят классическую по бесстрастию пьесу Пушкина 1832 г. о двух женщинах и тютчевский «Темный огнь желанья»,[42] который, вспыхнув так неожиданно, ошеломляет нас своей неприкрытостью.

Совершенно иначе касается желаний Бальмонт. Они для него не реальные желания, а только оптативная форма красоты.

У ног твоих я понял в первый раз,Что красота объятий и лобзанийНе в ласках губ, не в поцелуе глаз,А в страсти незабвенных трепетаний,—Когда глаза — в далекие глаза —Глядят, как смотрит коршун опьяненный,—Когда в душе нависшая грозаИзлилась в буре странно-измененной,—Когда в душе, как перепевный стих,Услышанный от властного поэта,Дрожит любовь ко мгле — у ног твоих,Ко мгле и тьме, нежней чем ласки света.[43]

Я заметил в поэзии Бальмонта желание—хотя и вне атмосферы упреков и ревнивой тоски — одного женского образа.

У нее глаза морского цвета,У нее неверная душа[44]

или

Ты вся — безмолвие несчастия,Случайный свет во мгле земной,Неизъясненность сладострастия,Еще не познанного мной.Своей усмешкой вечно-кроткою,Лицом, всегда склоненным ниц,Своей неровною походкоюКрылатых, но не ходких птицТы будишь чувства тайно спящие, —И знаю, не затмит слезаТвои куда-то прочь глядящие,Твои неверные глаза.[45]

Тот же Бальмонт не раз говорил, что он любит измену, и звал нас жить «для измены».

Мне бы хотелось думать, что образ женщины с неверной душой является только символом этой милой сердцу поэта измены, т. е. символом зыбкой, ускользающей от определения жизни, в которую, и одну ее, влюблен изысканный стих.

Было бы праздным и даже оскорбительным для изучаемого лирика трудом — стараться ограничить его свободно-чувствующее и точно отражающее я каким-нибудь определенным миросозерцанием. В поэзии Бальмонта есть все, что хотите: и русское предание, и Бодлер, и китайское богословие, и фламандский пейзаж в роденбаховском освещении, и Рибейра,[46] и Упанишады,[47] и Агура-мазда,[48] и шотландская сага, и народная психология, и Ницше, и ницшеанство. И при этом поэт всегда целостно живет в том, что он пишет, во что в настоящую минуту влюблен его стих, ничему одинаково не верный. Поэзия Бальмонта искрення и серьезна, и тем самым в ней должно быть отрицание не только всякой философической надуманности, но и вообще всякой доктрины, которая в поэзии может быть только педантизмом. Играя в термины, мы не раз за последние годы заставляли поэтов делаться философами. При этом речь шла вовсе не о Леопарди или Аккерман,[49] не о Гюио[50] или Вл. Соловьеве,[51] а философическим находили, например, Фета и едва ли даже не Полонского. Я все ждал, что после философичности Полонского кто-нибудь заговорит о методе Бенедиктова…Как бы то ни было, самый внимательный анализ не дал мне возможности открыть в изучаемой мною поэзии определенного философского миропонимания по той, вероятно, причине, что в лирике действуют другие определители и ею управляют иные цели, к философии не применимые. Самый же эстетизм едва ли может назваться миропониманием, по крайней мере философским. Другие мало интересны.

Я Бальмонта живет, кроме силы своей эстетической влюбленности, двумя абсурдами — абсурдом цельности и абсурдом оправдания.

Мне чужды ваши рассуждения:«Христос», «Антихрист», «Дьявол», «Бог».Я — нежный иней охлаждения,Я — ветерка чуть слышный вздох.Мне чужды ваши восклицания:«Полюбим тьму», «Возлюбим грех».Я причиняю всем терзания,Но светел мой свободный смех.Вы так жестоки—помышлением,Вы так свирепы — на словах.Я должен быть стихийным гением.Я весь в себе — восторг и страх.Вы разделяете, сливаете,Не доходя до бытия.Но никогда вы не узнаете,Как безраздельно целен я.[52]

В этих стихах Бальмонта, как и в некоторых других, наблюдается полемизм, который уже сам по себе разлагает цельность восприятии. Если я спорю, значит, я сомневаюсь и хочу уверить прежде всего самого себя в том, что утверждаю. Но цельность наполняет желания поэта вовсе не в силу того, чтобы она была достижима или хотя бы возможна, а на оборот, именно потому, что ее иллюзия безвозвратно потеряна и потому, что душа поэта, его я кажутся теперь несравненно менее согласованными с его сознанием и подчиненными его воле, менее, так сказать, ему принадлежащими, чем было я у поэтов романтиков. Я чувствую себя ответственным за целый мир, который бессознательно во мне живет и который может в данную минуту заявить о своем существовании самым безумным, может быть, даже гнусным желаньем, причем это желанье будет не менее назойливо мое, чем любое из воспитанных мною и признанных окружающими культурных намерений. Поэзия, в силу абсурда цельности, стремится объединить или, по крайней мере, хоть проявить иллюзорно единым и цельным душевный мир, который лежит где-то глубже нашей культурной прикрытости и сознанных нами нравственных разграничении и противоречий.

42

…помнят… пьесу Пушкина… о двух женщинах и тютчевский «Темный огнь желанья»… — Стихотворение Пушкина «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем» и стихотворение Тютчева «Люблю глаза твои, мой друг…». Последняя строка у Тютчева: «Угрюмый, тусклый огнь желанья».

43

У ног твоих я понял в первый раз… — Бальмонт «Будем как солнце».

44

У нее глаза морского цвета… — «Морская душа» (Бальмонт «Будем как солнце»).

45

Ты вся — безмолвие несчастия… — «Я буду ждать» (Бальмонт «Горящие здания».).

46

Рибера Хосе (по прозвищу Спаньолетто; 1591–1652) — испанский живописец и гравер.

47

Упанишады — общее название различных философских сочинений Древней Индии (стихотворение Бальмонта «Из Упанишад»).

48

Агур-мазда (Ормузд) — обожествленное светлое начало в религии древнего Ирана (стихотворение Бальмонта «Скорбь Агура-мазды»).

49

Аккерман Луиза Викторина (урожденная Шике; 1813–1890) — французская поэтесса.

50

Гюйо Жан-Мари (1854–1888) — французский философ-идеалист.

51

Соловьев Владимир Сергеевич (1853–1900) — выдающийся русский религиозный философ, поэт, публицист.

52

Мне чужды ваши рассуждения… — «Далеким близким» (Бальмонт. «Только любовь» М.,1903).