“Все окна открыв, опустив занавески…”

Все окна открыв, опустив занавески,     ты в зале роялю сказала: живи!Как легкие крылья во мраке и блеске,     задвигались руки твои.Под левой — мольба зазвенела несмело,     под правою — отклик волнисто возник,за клавишем клавиш, то черный, то белый,     звеня, погружался на миг.В откинутой крышке отливы лоснились,     и руки твои, отраженные там,как бледные бабочки, плавно носились     по черным и белым цветам.И звуки холмились во мраке и в блеске,     и ропот взбирался, и шепот сбегал,и ветер ночной раздувал занавески     и звездное небо впускал.

“В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной…”

В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной,где рояль уснул средь узорных теней,опустив ресницы, ты вышла неслышно     из оливковой рамы своей.В этом доме ветхом, давно опустелом,над лазурным креслом, на светлой стенемежду зеркалом круглым и шкапом белым,     улыбалась ты некогда мне.И блестящие клавиши пели ярко,и на солнце глубокий вспыхивал пол,и в окне, на еловой опушке парка,     серебрился березовый ствол.И потом не забыл я веселых комнат,и в сиянье ночи, и в сумраке дня,на чужбине я чуял, что кто-то помнит,     и спасет, и утешит меня.И теперь ты вышла из рамы старинной,из усадьбы любимой, и в час тоския увидел вновь платья вырез невинный,     на девичьих висках завитки.И улыбка твоя мне давно знакомаи знаком изгиб этих тонких бровей,и с тобою пришло из родного дома     много милых, душистых теней. —Из родного дома, где легкие льдинкичуть блестят под люстрой, и льется в окноголубая ночь, и страница из Глинки     на рояле белеет давно…

“О, любовь, ты светла и крылата…”

О, любовь, ты светла и крылата, —но я в блеске твоем не забыл,что в пруду неизвестном когда-тоя простым головастиком был.Я на первой странице твореньятолько маленькой был запятой, —но уже я любил отраженьяв полнолунье и день золотой.И, дивясь темно-синим стрекозкам, я играл, и нырял, и всплывал,отливал гуттаперчевым лоскоми мерцающий хвостик свивал.В том пруду изумрудно-узорном,где змеились лучи в темноте,где кружился я живчиком черным, —ты сияла на плоском листе.О, любовь. Я за тайной твоеювозвращаюсь по лестнице лет…В добрый час водяную лилеюполюбил головастик-поэт.

ГЛАЗА

Под тонкою луной, в стране далекой, древней,так говорил поэт смеющейся царевне:Напев сквозных цикад умрет в листве олив,    погаснут светляки на гиацинтах смятых,но сладостный разрез твоих продолговатых    атласно-темных глаз, их ласка, и отливчуть сизый на белке, и блеск на нижней веке,    и складки нежные над верхнею, — навекиостанутся в моих сияющих стихах,    и людям будет мил твой длинный взор счастливый,пока есть на земле цикады и оливы    и влажный гиацинт в алмазных светляках.Так говорил поэт смеющейся царевнепод тонкою луной, в стране далекой, древней…

“Пускай все горестней и глуше…”

Пускай все горестней и глушеуходит мир в стальные сны…Мы здесь одни, и наши душиодной весной убелены.И вместе, вместе, и навеки,построим мир — незримый, наш;я в нем создал леса и реки,ты звезды и цветы создашь.И в этот век огня и гневамы будем жить в веках иных —в прохладах моего напева,в долинах ландышей твоих.И только внуки наших внуков —мой стих весенний полюбя —сквозь тень и свет воздушных звуковувидят — белую — тебя…