Выплеснув на бедную шиксу все свои обиды, Петя неожиданно обнял ее и прижал к себе.

— Ты хорошая девушка, — сказал он ей, — потому что ты дочь простого и угнетенного народа, и стихов не пишешь…

— Все мужчины обманщики! — испугалась Дашка, пытаясь оттолкнуть от себя мужественного Петьку, но осела на мягкую землю. И все снова запело вокруг в этот удивительный вечер…

Как-то Петя, слоняясь в одиночестве, забрел в лес и присел на пенек. Под ногами трещали сухие ветки, звезды с холодным любопытством выглядывали из-за верхушек угрюмо молчавших сосен. И вдруг Петя увидел Фаню и ее проклятого дружка. Они сидели рядышком, тесно прижавшись друг к другу. Наливаясь бессильной злобой, Петя скрежетал зубами. Ему теперь только и осталось, что представить себе картины, одну пострашнее другой. Вот, например, из чащобы вываливается огромный медведь и загрызает мерзавца Маргулиса с его кадыком. Не помня себя, Петя спешит к любимой, поднимает ее, лишившуюся от страха чувств, на руки и бережно несет через леса и озера к необитаемому острову в открытом море. А это — остров счастья, купающийся в золоте солнечных лучей, ласкающих сердце, а кругом льются сладкие, чудные песни…

— Ласточка ты моя! — шепчет Петя в полном изнеможении.

Плавно покачиваются под ночным ветерком верхушки деревьев, погасли радужные мечты, рыдает сердце нашего героя, — но нет медведей в лесах Пашутовки!..

1927

В моем Бердичеве

динокая звезда застряла в подоле осеннего неба, сверкая, словно заброшенный ввысь драгоценный камень из заморских стран.

Я шел по Бердичеву, и звезда, не отпуская, плыла надо мной. На душе было тревожно, я был полон дурных предчувствий.

Я проехал много еврейских местечек, но видел везде одно и то же, — нищету и запустение. Казалось, что пустота вползла в мою душу и стала ее частью…

Дети из местечек и небольших городков, подрастая, покидали родные места. Они разъезжались кто куда, теряясь в больших городах, и одному Господу Богу ведомо, сколько приходилось им страдать от нужды и лишений, и сколько погибло во время погромов. Были и такие, что отрекались от самих себя и бежали от еврейства. Пробил, видно, час, настал конец еврейскому местечку, и мне было больно глядеть на это безропотное его умирание…

Но, приехав в Бердичев, я сказал себе: «Вот оно, это единственное место в стране Советов, где мы, евреи, еще сможем прожить…»

Так я размышлял, слоняясь по серым улицам, и странная эта звезда еще долго висела надо мной, а потом вдруг подмигнула и упала…

Я жадно ловил речь прохожих и обмирал со страху: нет, не слышно еврейской речи на улицах Бердичева, — горланят ребята в красных галстуках, шумно гуляют веселые парочки, яростно спорят о политических событиях прохожие. Но все это, увы, звучит на другом языке… Нет больше евреев на улицах Бердичева! Ой, Бог Авраама! Неужто ты допустишь, чтобы народ твой пропал? Выходит, я один из последних евреев, бредущих по улицам этого города!

И тогда горячая обида обожгла меня — я не мог, не желал постигнуть этого разумом!..

И вдруг меня пронзило: звезда, что следовала за мной — она ведь не мерцала, а дрожала, преисполненная материнской жалости к своему растерявшемуся сыну…

Сердце мое сильно застучало, и я прибавил шагу, поспешив туда, где ярко сверкали огни, и вышел на самую большую, самую главную улицу в Бердичеве — улицу Карла Маркса. Здесь не было ни одного окошка, где бы не горел свет, хотя на других улицах было темно, и мгла плотно накрыла дома и крыши и все пространство от земли до самого неба. Засвистел ветер, понесся по улицам, и вскоре закружился настоящий вихрь, сломав привычные силуэты. Впереди и позади меня бежали шуты, смешно кривлялись и строили рожи. Ветер рвал и разносил в клочья их петушиное оперение и все, что попадалось на пути, а после снова слеплял вместе в бесформенные расплывчатые предметы. Бежали шуты, летели ведьмы, ветер выл, и сделалось жутко…

Неожиданно по обе стороны от меня выросли двое крепких парней.

— Как тебя звать, уважаемый?! — стараясь перекричать шум ветра, заорал мне в ухо один из них.

Изголодавшийся по родной речи я, чуть было не захлебнулся от радости и закричал:

— Беньямин я! Беньямин, сын ребе Исроэла-Алтера, братцы-разбойники!

«Наконец! — вздохнул я с облегчением, — слава Богу, еще дышит наш язык в Бердичеве, еще скрипит на своем велосипеде колесо нашей истории!»

— Так ты еврей?

— Еврей, еврей! — закивал я.

— Давай его сюда, Соломон! — обрадовался второй парень.

И они, подхватив меня под руки, поволокли неизвестно куда, а рядом, то отставая, то перегоняя нас, бежали шуты.

Теперь, когда все былое растаяло в далеком тумане, я иногда спрашиваю себя: «Неужто все это так и было? Неужто на самом деле было оно, путешествие Беньямина Четвертого[44]?..» Но ведь все то, о чем я рассказываю в этом, да и в предыдущих рассказах, — ведь это настоящие, невыдуманные истории!..

Итак, изрядно побегав по улицам, мы наконец толкнулись в какую-то дверь. Поднявшись по скрипучим расшатанным лестницам, мы вошли в большую комнату. Яркий свет брызнул нам в глаза. В комнате горели лампы, длинные столы, накрытые белой скатертью, были уставлены всевозможной снедью. Выстроились в ряд сдобные халы, алели вина, сверкали бокалы Меж столами деловито сновали проворные пышнотелые молодухи. Несколько оробевших мужчин молча сидели в углу в ожидании подмоги. И когда наша тройка неожиданно ввалилась в комнату, мужчины, вздохнув с облегчением, радостно приветствовали нас:

— Ура! Десятого нашли!

Пока я осматривался, пытаясь освоиться в этом новом для меня пространстве, в середине комнаты поставили хупу[45], затолкнули туда невесту, жених произнес то, что и надлежит говорить в таких случаях, а красивый бородатый еврей прочел ктубу[46]. Наконец на пальце невесты сверкнуло кольцо. Красивый бородатый еврей замер, словно перед атакой, затих миньян[47], смолкли женщины. Стало совсем тихо, слышалось только сопенье и вздохи. И тогда ребе начал:

— Достопочтенные евреи! — произнес он первые слова. — Откроюсь вам, что мне грустно в эту минуту. Грустно оттого, что все мы помним те времена, когда наш Бердичев был для нас таким же городом, как благословенный Иерусалим для Галилеи. И что же мы видим теперь? Разве у вас не болит сердце, оттого что на наших глазах гибнет еврейство? Еврей забывает, что он еврей, и вот, вы видите, что в Бердичеве уже не хватает людей для миньяна! Как не заплачут глаза!..

Но, уважаемые читатели, хоть ребе и был достоин всяческого почитания, однако ж кто его слушал! Гости и хозяева прервали его, закричали, зашумели, поздравляя молодых, и стали садиться за столы. Звенели бокалы, искрилось вино, сверкали драгоценные камни на дамских пальчиках…

Сорокалетние красотки, бесстыже покачивая бедрами, подмигивали мужчинам и дарили им многообещающие улыбки. Сознаюсь, мне эта крикливая вульгарность была не по душе, но вино сделало свое дело и затуманило голову. Музыка заиграла фокстрот, и гости, вскочив, с мест, бросились танцевать. Парочки дергались и раскачивались, то откровенно наползая друг на друга, то, отрываясь на мгновенье, с новой страстью прижимались друг к другу. Я глядел на это и не верил своим глазам: «Что же это такое? Неужто весь этот срам происходит в еврейском доме?» Сердце мое застонало от боли, и этот дом с пляшущими фигурками показался мне вдруг вместилищем бесноватых, мерзким вертепом. Миньян в страхе жался в углу, тихонько подвывая: «Ой, вавой, что же это с тобой сталось, дочь Иакова!»

44

Беньямин Четвертый (образ самого автора) — по аналогии с известными еврейскими путешественниками. Беньямином Первым считался Беньямин из Туделы, живший в XII веке, написавший книгу на иврите о своем путешествии по странам Средиземного моря и Ближнего Востока, по местам еврейского рассеяния. Беньямином Вторым называл себя Исраэль Иосиф Беньямин (1818, Молдавия — 1864, Лондон); в 1845 г. он отправился на поиски исчезнувших десяти колен израилевых, написал книгу «Пятилетнее путешествие по Востоку» (1846–1851). Основоположник новой еврейской классической литературы Менделе Мойхер-Сфорим написал роман «Путешествие Беньямина Третьего» (Вильно, 1877), пародирующий сочинения еврейских путешественников; в 1885 г. этот роман был опубликован в польском переводе под названием «Еврейский Дон-Кихот».

45

Хупа — свадебный балдахин.

46

Ктуба — брачный контракт установленной формы, в котором перечисляются обязательства, принимаемые мужем по отношению к жене.

47

Миньян — группа из десяти евреев в возрасте от тринадцати лет и старше образует «общину», или миньян. Миньян — необходимый кворум для общественной молитвы или совершения других религиозных обрядов.