Вам доведется познакомиться и с Фанечкой Кац, между прочим, не ровня она какой-то там шиксе[42] Дашке, а дочь почтенного нэпмана. И еще хочу вам представить Переца Маргулиса. Этот парень — о-го-го! К тому же и он, как и Петя-Пинхас, замечательно пел, хотя, все больше подвизался на ниве просветительства.

Но давайте вернемся к Пинхасу. Мне всегда хотелось спросить у наших местных красоток с тонким вкусом: «А признайтесь-ка, милые, как вам наш Пинхас? Не кажется ли он вам ловцом девичьих сердечек?» Впрочем, я уже наперед знаю, как весь наш женский коллектив в едином порыве закричит: «Нет! Нет! Нет! Товарищ Пинхас самый лучший, верный друг!»

Полянка пестрела, земля источала тепло, Фанечка задумчиво покачивалась в гамаке. Но вдруг — ох! ах! с ее коленок соскользнула книжка и упала на травку. Случилось так, что мимо проходил Петя Брук. Увидев прекрасные глаза девушки, он тотчас же нагнулся, поднял книгу и подал ее Фане, вымолвив следующее: «Вот ваша книга, дорогой товарищ!»

Благодарная улыбка расцвела на лице девушки, глаза ее вспыхнули теплым светом, а сердце товарища Брука встрепенулось, как пламя догорающей субботней свечки.

Между прочим, на обложке книги, которую поднял Петя, красовался симпатичный джентльмен в элегантных брюках, а на коленях у него разлеглась кошка с кокетливым пушистым хвостом. «Ошибка мистера Марафита», — прочел Петя вслух название книги.

— Ну, вот! — зло усмехнулся он. — Мировая буржуазия дурит нам головы кошечками да собачками Мы этих буржуев много повидали в гражданскую! Хотите, я вам расскажу одну такую историю про наш отряд?

И Петя Брук выразительно рассказал Фане, как он однажды собственноручно «шлепнул» старую княжну, и впридачу «придавил» ее поганого рыжего кота. Он еще и по сей день помнит, какой это был противный слякотный день. Желтые листья густо облепили мокрые окна порушенного дворянского дома… Рассказ Пети развлек девушку, и все время, пока он говорил, она весело прыскала. А после, опершись на его мужественную руку, выпорхнула из гамака. Потянулись первые встречи, милые беседы…

Однажды, в чудесный пятничный вечер, в канун Субботы, товарищ Брук нанес визит семейству Кац, явившись в дачный домик, где отдыхала Фаня со своими родителями. Боже, какой стол он там увидел! На стол подавала Дашка, шуршала накрахмаленная скатерть, звенели столовые приборы, а огромные вазы с цветами окончательно сразили юношу, впрочем, как и многие другие вещи в этом доме. За окнами в листве резвились последние блики угасавшего солнца, птицы, вдоволь накричавшись за день, утомились, сонные мухи повисли в воздухе. За столом присутствовала еще одна дама, некая Тамара Александровна, из бывших, но, впрочем, бог с ней, не будем об этом!..

А на столе — вино, хала, сверкают серебряные ножи и вилки… Ой, влип наш бедный Петя, попав в самое что ни на есть логово мировой буржуазии. Из леса неслись звуки, они влетали в распахнутые окна и, пробившись сквозь тонкие занавески, умирали на стенах комнаты. Взмокший с непривычки и волнения, Петя пялил глаза на весь этот буржуйский антураж.

— Чудная погода! — произнесла мадам Кац, поправив скатерть пухлыми ручками.

Брук тотчас же согласился с супругой нэпмана и приготовился слушать дальше. Его подруга любовалась собой в зеркальце, а после осведомилась у Дашки, не забыла ли та постирать ее новое платье. Петя, в который раз вспотев от волнения, с жаром принялся уверять Фаню, что Дашка, несомненно, давно отстирала ее белое платье «до невозможности». И помолчав немного, он вдруг возьми да заяви во всеуслышание, что самая его заветная мечта — это, не щадя жизни, сражаться с отрядом красных против капиталистов. И хотя Петя несколько раз поперхнулся, высказываясь на эту тему, тем не менее, его слова произвели должное впечатление.

— Нынешняя молодежь почему-то жаждет крови! — осторожно заметила мадам Кац.

Супруг же ее, нэпман, сохранив молчание по этому поводу, велел Дашке подать ему голубую рюмку. Налив в нее портвейна, уважаемый глава семьи произнес кидуш[43]. Он говорил громко и торжественно, и, когда при упоминании имени Бога умолкал на мгновенье, Петя страдальческим голосом вынужден был повторять со всеми: «Благословен Он! Благословенно имя Его!»

Наконец все приступили к еде, а дама по имени Тамара Александровна, та, которая из бывших, как бы невзначай обронила какие-то странные слова, — а впрочем, ничего особенного, и давайте не будем в это углубляться.

За окнами стемнело. Где-то неподалеку наигрывали на мандолине.

После ужина Петя вызвался сыграть на гитаре. Фаня сняла со стены гитару и подала ему. Так на даче у одесского нэпмана зазвучал замечательный гимн всех трудящихся «Интернационал», с чувством исполненный товарищем Бруком. Все сидевшие за столом тотчас же поднялись, словно их оторвало от стульев, а глава семьи, Яков Кац, почему-то сорвал с головы шапку. Мило и незаметно прошелестел этот вечер на даче, с обильной едой, шутками и пением «Интернационала»…

Ах, встречи и расставания, и снова встречи! И леса эти волшебные — с ума сойти! Впрочем, не будем утомлять читателя описанием незабываемых мгновений, когда два любящих сердца сливаются в одно большое, а слетающие с небес птицы несут на своих крыльях радость, и пронзительно кричат своими птичьими голосами!

…Итак, не будем повторяться, а перейдем-ка лучше к следующему персонажу, Перецу Маргулису, который, — надо же! — случился о ту пору в окрестностях Пашутовки. Признаться, у меня душа не лежала к этому еврейскому поэту, уж очень он был мне неприятен — острый подбородок выпирал, кадык торчал, волосы слиплись на затылке, словом, наглец да и только! Хотя и печатал стихи в «Ройте велт»! Но не лежала у меня душа к нему, и все тут! Увы, именно он и разбил счастье Пети Брука. Ибо, не успел он явиться в Пашутовку, как влюбился в Фаню Кац. Как-то он прочел ей стихотворение про огонь, гром, и еще что-то такое, а после сказал ей приятные слова, отчего Фаня смутилась, а у него самого кадык так и задергался от радости. Петя же едва не задохнулся от отчаяния. И хоть сердце его было разбито, он тоже написал стихи. Вот они:

Такие вот стихи!

Над головой бедняги жужжала муха, Петя чувствовал беспокойное томление. Где-то играл оркестр, гремел бас, плакала скрипка — пронзительная и вечная боль нашей Пашутовки… Не выдержало сердце отвергнутого Пети, встрепенулось, как флаг на ветру…

Завечерело, лес заблестел золотисто, а вскоре и совсем стемнело. Снедаемый тоской, Петя отправился искать Фаню. Но увы, девушка давно исчезла в лесу с Маргулисом. И пока наш Петя бродил в поисках любимой, он повстречал Дашку, служанку семьи Кац. Встретил и, страшно обрадовавшись, взял да рассказал ей про свою печаль. И вот возник между ними доверительный разговор, и затянулся допоздна, до самой ночи.

В окнах давно погасли огни, наступил час, когда евреи, кряхтя от усталости, с наслаждением ложились на пышно взбитые перины. А Петя, дымя дешевым куревом, втолковывал Дашке, что надо немедленно уничтожить всех врагов, в особенности же интеллигентов, которые сидят на шее трудового народа. Настала пора! Он сам поедет в Кремль, пойдет к товарищу Рыкову и скажет ему:

— Лексей Иваныч, я проливал кровь за нашу великую республику, голодал, а буржуйские дочки продолжают портить нам жизнь, и если они такие гладкие и розовые, то это капли нашей крови, и их ротики бантиком — это тоже наши слезы. И вы, Лексей Иваныч, — возбужденно кричал Петя Дашке в ухо, — вы и знать не знаете всех этих поэтов-интеллигентов, потому что на самом деле они смеются над нами, а сами только и мечтают, как бы сбежать к белым генералам. И теперь вы, друг наших бойцов, только дайте приказ, и мы их всех порубаем саблями…

42

Шикса — девка (идиш).

43

Кидуш (букв. «посвящение») — благословение, произносимое обычно над вином в знак наступления Субботы или праздника.