— Все, все, да. Последняя, ага, последнюю кинул. Все, фух, нормально. Разгрузили, все, нормально. Покидали, ага, принимают пусть. Принимайте, ага. Много коробок. Нормально все. Разгрузили, ага, — бульканье Пети вывело меня из раздумий. Разгрузка закончилась. Я пошел вниз в склад сдавать товар и через десять минут вернулся.

— Сейчас, подожди, схожу к Сене, — сказал я отцу, курившему около машины. — Он там обещал мне цены дать на другой товар, может быть, будем ему поставлять.

Отец кивнул. Минут через пять я вернулся.

— Дал мне Сеня бумажки по другим товарам! — выпалил я, запрыгивая в кабину. — Дома посмотрим, что к чему, а завтра обзвоним всех. Цены узнаем, посчитаем, прикинем. С товаром, вот, у нас беда, и так лишнего бартерного товара нет, а тут еще Сеня с таким предложением. Но отказываться нельзя! Будем выкручиваться.

— Как мы будем выкручиваться? — уставился на меня удивленно отец. — Ты смотри, сейчас там наобещаешь ему с три короба, а потом не получится.

— Получится! — возбужденно возразил я. — Сейчас как раз сезон синьки начался, товар пока пару месяцев будет, а там, глядишь, и еще какой товар найдем! Может, тот же «Люксхим», наконец, разродится на новый товар. Козлы, обещают уже целый год. Ну, ладно. Выкрутимся, да, папаня!?

— Да, — бодро с улыбкой кивнул отец. — Куда теперь?

— На рынок теперь! — развел я руками. — Выручку снимем и все, домой.

Через полчаса тряски по тающим городским дорогам мы были на месте. 17:45, отец пошел к киоскам. Я остался в машине, сидя в углу, обмяк и закрыл глаза, задремал, устал очень. Отца, любителя поболтать на пустопорожние темы, я не ждал обратно скоро.

— Уснул!? — бросил отец бодрым голосом, через двадцать минут забираясь в кабину.

— Угу, — буркнул я, не открывая глаз.

— Поболтали с Надеждой Петровной! — сказал отец с довольным выражением лица, завел машину. — Полина, вот чухонка!

Кабина завибрировала от ожившего двигателя, выведя меня из дремы, я сел прямо.

— Ну что, домой!? — весело сказал отец.

— Ну да, — произнес я вяло.

— Что-то ты невеселый прям такой!? — все улыбался отец. — Али не выспался!?

— Есть хочется, желудок болит, — произнес я вяло.

— Желудок, это плохо, — помрачнел отец. — Сейчас дома супчика поешь.

Мы поехали.

— Поем, конечно, — промямлил я, поджимая пальцами болевший желудок.

Я раньше не понимал, почему с гастритом или язвой желудка в армию не брали. А получив проблемы с желудком, все сразу уяснил. Трудновыносимые постоянные боли в одной точке оказались столь неприятны, что я не мог думать ни о чем другом. Все мысли забирали эти боли. Они затмевали все и хуже того, забирали силы — сначала моральные, а через них и физические. Боли порождали раздражение от бессилия немедленно их прекратить, разве что только лекарствами.

Мы доехали до стоянки и прошли полдороги до дома в полном молчании.

— Сильно болит? — прервал молчание отец.

— Так… нормально, — через раздражение выдавил я, чувствуя, как меня мутит.

Мать, едва открыв после звонка дверь, демонстративно ушла в дальнюю комнату.

Мы с отцом разделись, помыли руки, пошли есть. Днем раньше отец сварил отличный куриный суп. Он хорошо готовил, я же в этом деле был совсем безрукий. Что-то простое вроде яичницы — было потолком моих поварских умений. В семье с последней руганью произошли изменения — отец с матерью разошлись жить по разным комнатам. Отец остался в солнечной комнате с балконом. Мать перешла в бывшую детскую напротив.

Шкаф, кровать, трюмо — вся мебель, что была в той полупустой комнате. Единственный телевизор, старый с подсевшим кинескопом, остался в комнате отца. Во время нашего отсутствия мать целыми днями напролет сидела в комнате отца и смотрела его. Вечером с нашим возвращением мать, ворча, уходила к себе и ворочалась на скрипящей кровати до полуночи, пока не засыпала.

Я жил в зале. Линия раздела пролегла даже через холодильник. Мать стала хранить продукты и питаться отдельно. Мы же теперь убирались в квартире, стирали и готовили себе сами. Мать демонстративно с нами не общалась, заговаривая лишь по нужде. Я недоумевал, но принимал все как есть. Мне хотелось, чтоб в семье, наконец, закончились постоянные ссоры и дрязги, пусть даже таким образом.

Меня мутило. Суп застрял где-то посреди груди и никак не хотел уходить вниз. Началась изжога. Я некоторое время терпел, сидя за компьютером и занимаясь текущими бумагами. Через час, когда тяжесть чуть уменьшилась, я выпил сироп, но меня замутило сильнее. Назавтра предстоял очередной трудный день, отец лег спать пораньше. Из комнаты матери тоже не доносилось ни звука. Я ворочался в кровати, мучительная изжога и подступавший к горлу ком не давали мне заснуть. Я тихонько прошел в туалет, меня тут же вывернуло наизнанку. Боль и тяжесть отступили, сразу стало легче. Я отдышался, доплелся до кровати, обессилено лег на нее и уснул.

ГЛАВА 12

В апреле работы случилось много. «Люксхим» наконец-то, через год после обещанного, выпустил новую продукцию. Я просчитал цены, наценка вышла шикарной — сорок пять процентов! Мы сразу влили новый товар в общую бартерную схему, очень удачно и вовремя, тем самым смогли удержать за собой в «Меркурии» предложенные Сеней группы товаров. Оборот заметно увеличился, прибыль подскочила. У нас появилась еще одна значимая торговая позиция.

На волне сезона синьки я снова вспомнил о «Родном крае», хотелось уже увидеть его неуловимого директора. После очередной выгрузки в «Мангусте», я предложил отцу нанести визит Саше Дубко.

— Я сейчас его позову, — неожиданно произнесла девушка-менеджер, отвечая на мой вопрос о директоре, и вышла из торгового зала.

Она вернулась скоро, за ней в зал вошел стриженый «под ноль» невысокий мужчина с кислой физиономией. Настолько невысокий, что мне вдруг стало неловко — чуть выше метра шестидесяти. «О, какой мелкий!» — подумалось мне с высоты своего роста. Одет тот был презентабельно — кремовая тройка с белой рубашкой без галстука. Маленькие пухлые ручки сжимали чуть затертую черную барсетку, символ начинавшей отходить моды. Шкет подошел к нам с грустными и воровато-стесняющимися бегающими глазами и что-то буркнул. Я не расслышал, протянул руку первым и сказал: «Здрасьте!» Шкет снова буркнул и нехотя с ленцой протянул мне свою ручку. Я пожал ее аккуратно. Следом пожал отец. С недовольным лицом Саша вздохнул и буркнул: «Что там у вас?»

Я достал прайс, вручил ему, поставил коробку с образцами продукции на стол и минут пять активно рассказывал Саше о товаре. Тот лениво перемещал взгляд по прайсу, крутил в руках флаконы, его лицо скисало прям на глазах.

— Ну хорошо, оставьте, — буркнул директор «Родного края» на мое настойчивое предложение оставить ему прайс и образцы товара для «более детального изучения». Лицо Саши красноречиво говорило, что «более детального изучения» не будет, прайс и коробку с флаконами сунут под стол. А при очередном нашем визите ее, уже запылившуюся, вернут обратно. Вот и все.

Мы распрощались и вышли на улицу.

— Да, тяжелый случай, — выдавил я из себя. — С таким трудно будет кашу сварить.

Ну, ладно. Будем долбить, приезжать каждую неделю, пока не согласится взять товар.

Отец промолчал. Мы подошли к «газели», сели внутрь, открыли окна, закурили. Я осмотрел двор. Глаза искали изменения с прошлого посещения. Фирма явно росла и развивалась, рабочей суеты у складов стало больше. Объем товаров в складах вырос. Подле нас стояла пара новых красных фур.

— А дядя Саша растет потихоньку, — выдал я мысли вслух.

— Да, растет, народу трудится уже больше, — сказал отец.

Мы докурили, побросали бычки. Отец завел «газель», мы поехали.

— И откуда только деньги у него? — снова озвучил я мысли. — Не пойму.

Весь апрель работы было выше крыши. Целыми днями мы развозили по клиентам синьку. Незаметно выросли объемы продаж «Ерша», если начинали мы с сотни упаковок в месяц, то к апрелю 2004 года продавали уже по триста. Стиральный порошок везде продавался также, только «Оптторг» разошелся в своих аппетитах, и мы, вместо трех ежемесячных поездок в Липецк, в апреле сделали пять.