— Ладно, — произнес я, когда гнетущее молчание стало невыносимо. — Давай решим все-таки, что будем делать с торговым центром. Если оставляем все как есть, то оставляем. Если нет, то забираем деньги и ищем другую торговую площадь. Как решишь, так и сделаем. Меня устраивают оба варианта. Обидно, конечно, если уйдем, потраченное время, но… В общем, давай решать!

— Да что там решать, — выдавил из себя отец, закинув ногу на ногу и начав ей нервно дрыгать. — Надо оставаться и все. Другое такое место мы не найдем по такой цене, а метаться с места на место не лучшее дело.

— Ну, все, значит, остаемся, — хлопнул я ладонью негромко по столу. — Я тоже так считаю, надо остаться и попробовать. Г лупо будет, ждали столько времени и бросили на полдороге. А вдруг, там торговля хорошая будет. В общем, остаемся!

— Остаемся, — сказал нервно отец, явно думая о выходке матери.

Я допил чай и вышел из кухни, меня ждал компьютер.

Весна началась с понедельника. С ней пришел и очередной «сезон» на синьку. Мы изменили в тот год принцип ее завоза на склад. Не стали заказывать все разом, а решили завезти в два приема — пятьсот упаковок в марте, а в апреле, глядя на динамику продаж, остальное. Вдобавок весна обнажила все недостатки нашего склада. Крыша в нескольких местах протекла, а в низине у ворот собралась талая вода. Каждую ночь она замерзала, и по утрам, пока ночные температуры устойчиво не перевалили за ноль, мы вынуждены были выдалбливать нижние края ворот изо льда. Полчаса минимум. Лом и вперед. И так до конца марта.

Продажи после унылого февраля резко пошли вверх, работать стало интереснее. «Меркурий» и «Пересвет» принялись поедать бартерный товар так, что нам вновь стало его не хватать. И снова выхода виделось два.

Первый, подключить новых оптовиков к бартерной схеме. В пределах города таковых практически не осталось. Я все время мысленно возвращался к «Родному краю». Эта фирма продолжала показывать удивительные темпы роста, ее словно интенсивно накачивали деньгами. «Сейчас как раз сезон синьки начался, нужно будет насесть на «Родной край» и продавить уже его», — подумал я.

Второй, тоже избитый — найти нового производителя ликвидного товара. Таких производителей уже не осталось, а раскручивать собственными усилиями неизвестный товар я не горел желанием. Можно было еще попробовать оторвать производителя у другого оптовика. Рискованно. Мы были почти самыми мелкими из оптовиков, и любая торговая война нам была не по силам. Вариант отпадал.

Мысли крутились в голове постоянно, но решение не приходило. Снова требовалось что-то нестандартное. Вдобавок Сеня в «Меркурии», почувствовав вкус денег, разошелся не на шутку.

— Ты, давай, предлагай! — сказал он возбужденно, когда в очередной раз пожаловал к нему с визитом я. — Что там у тебя еще есть, что можешь возить!?

Я стоял посреди кабинета. Сеня, сидя за своим рабочим столом, высунув от вожделения язык, торопливо оформлял мою накладную на разгрузку. Что ему было ответить? Я назвал несколько групп товаров средней ликвидности, которые мог поставлять кто угодно. Сеня поморщился, я тоже, видя его реакцию.

— Ладно! Мы, знаешь, как сделаем!? — Сеня поджал губу, побарабанил пальцами, раздумывая. — Ты вот сейчас разгрузишься и зайди ко мне, а я за это время тебе накидаю цены и ассортимент по этим группам. Ты и заберешь все сразу, лады!?

Сеня, улыбаясь, развел руки в стороны. Я согласился и вышел из кабинета. Наша «газель» уже стояла у склада. Я подошел в момент, когда отец только-только собирался поставить первую коробку на ленту транспортера.

— Давай, подавай, только не наваливай много на ленту! — прокричал снизу кладовщик, нажал кнопку, транспортер заработал.

— Давай, я покидаю, — оттеснил я отца и принялся сам ставить коробки на ленту.

Подошел из курилки грузчик. Посмотрел вопросительно на меня, на курящего в двух шагах отца и неуверенно потянулся за коробкой.

— Ты один? — спросил я его.

— Не, там еще есть, — буркнул грузчик.

— Позови одного. Как раз вдвоем тут нормально будет, один подает из кузова, второй на ленту, — сказал я, продолжая работать.

— Пеее-тяяя!!! — заорал грузчик в сторону курилки.

— На, — сунул я ему в руки коробку, отошел в сторону. — Подавай.

Со стороны курилки стеснительной походкой шел второй грузчик. Низкорослый в рабочей сильно изношенной одежде и такой же затрепанной кепке. Куртка, рубашка и штаны на нем явно были великоваты. Штанины сползли на каблуки и впитали до колена влагу мартовского снега. Куртка плечевыми рантами свисала до середины предплечья, беззубая молния уже давно не застегивалась. Рукава рубашки красными манжетами торчали из-под куртки на всю ладонь. Грузчик брел к транспортеру, бросал тревожные взгляды, постоянно приподнимал на голове кепку и, вжимал локти в пояс, подтягивая так штаны. Лицо, испещренное множеством глубоких морщин, пытливый взгляд обмануть не могло — грузчик был не так стар, как выглядел. Все грузчики выглядят хуже своих лет, тяжелый физический труд старит быстро. Молодой и полный сил организм перемены к старости не замечает. За тридцать он начинает заметно сдавать, а за сорок — всё, почти шестидесятилетний старик. Грузчик выглядел на все семьдесят пять. «Около пятидесяти», — решил я. Тот приближался. «Лицо какое-то знакомое очень. Петя, Петя, Петя, никак не вспомню», — вертелась в голове мысль. Подойдя, грузчик заробел еще больше.

— Саня, Саня, что, что делать? Работаешь, кидаешь уже? Товар пришел? Химия, да? Давай, давай, помогу. Мне, мне давай. Ага, сюда, да, давай. Опа, ага, взял, давай, ага. О, какая, — вдруг как прорвало грузчика. Слова кашей полились из него, перемешиваясь по смыслу в случайном порядке, толкаясь, сбивая друг друга, как люди при большой давке в толпе. Говорил он крайне невнятно, булькал словами, зажевывая их окончания. Мне стоило огромных трудов разобрать отдельные слова, о восприятии смысла речь и не шла.

Свою бесконтрольную речь Петя сопровождал произвольными ужимками, пожиманием плеч, частым приподниманием кепки над головой и обратным ее водружением. Хаос. Сплошной хаос во всем. В движениях, в речи.

Вспомнил! Я вспомнил. Это был Петя «Радио». В памяти воскрес эпизод пяти или шестилетней давности — мы с отцом в «Меркурии» выгружаем из «двойки» очередные пятнадцать ящиков пива, которые носит в склад именно Петя. Он так же болтает без умолка, жуя поток слов. И одет не смотря на середину лета, кажется, Петя так же — рубашка и штаны, нет только куртки. На затылке та же кепка, которую он бесконечное количество раз от смущения снимает и надевает. И из глубины склада доносится веселый крик кладовщика: «Петя, ты как радио, только тебя не выключишь!»

Я всматривался в лицо Пети, подававшего коробки на ленту, и не замечал отпечатка времени. Казалось, он всегда был таким старым. Даже подумалось странное, что Петя родился уже таким старым, ему выдали в роддоме кепку и направили в «Меркурий» грузчиком. Личность его производила неоднозначное впечатление. По всем социальным критериям Петя являлся неудачником. Низкий, невзрачный, необразованный, с трудом говорящий. Сплошные минусы. Но они так странно уравновешивались другими чертами Пети, что у меня не возникало желания думать о нем пренебрежительно или плохо. Я видел Петю в работе. Он всегда трудился честно, никогда не отлынивал. Приходил на разгрузку очередной машины сразу, как только звали, и уходил последним. Петя был крайне отзывчив. Если его что-то просили, он исполнял не думая, а после спрашивал, не требуется ли еще его помощь. Петя ничего не требовал, ничем не возмущался, он просто трудился, как мог. Странно. Я отчетливо понимал, что Петя будет трудиться грузчиком в «Меркурии» до последнего своего дня. В нем было то, что я понимал, но не принимал. То, от чего я бежал в своей жизни всеми силами. Жизненной определенности на многие годы вперед. В таком выборе было что-то страшное. Большинство людей страшится выбора и неясности, я же сторонился определенности. Она как приговор, жизнь твоя расписана и известна до самой смерти. Без права и шанса на чудо. Страшная перспектива. Петя не ждал чуда, не боролся за его появление. Что это — смирение или бессилие?