— В «Арбалет», — сказал я машинально, отвернувшись к окну, добавил. — Мыло там заберем и Сене в «Меркурий» отвезем.

— И все? — произнес отец.

Я кивнул не поворачиваясь.

— Ответь что-нибудь! Что молчишь!? — раздраженно добавил отец.

— Да и все! — я повернулся, посмотрел на него. — Я ж кивнул, что «и все».

— Мало ли, что ты кивнул! — отец смотрел на меня, играя желваками. — Что, сказать «да» уже в тягость!? Я же не знаю, что ты там напланировал на сегодня!

— Почему это я напланировал!? — начал закипать внутри я. — А ты что, в планировании не участвуешь что ли!? Не знаешь, куда мы и зачем едем!?

Пауза. Отец молчал, вперившись в меня взглядом и сцепив зубы.

— Ты не умничай, давай! — процедил он и хлопнул руками по рулю. — Я кручу, вот, баранку! А все эти планирования маршрута, это твоя обязанность, я не собираюсь еще и это запоминать!

— Нормально так ты устроился крутить баранку и все! — ответил в пику я, понимая, что запахло очередной ссорой. Последнее время они учащались. Но мне было все равно. Я хотел поругаться. Во мне все кипело, и я добавил: «Я, значит, и созванивайся со всеми, и заказы делай, и собирай заказы, и товар отслеживай, и накладные выбивай, и приходуй, и на складе товар собирай, а ты только крути баранку!?»

— Я, когда надо, договариваюсь в самые важные моменты! — повысил накал и отец.

— Или ты забыл, кто разговаривал с директором пивзавода в Ельце, кто в селе договаривался, кто звонил в «Кард», в «Люксхим»!?

— А кому еще было звонить туда!? Кто бы стал разговаривать из директоров со мной с двадцатипятилетним пацаном!? Никто! — я развел руками. — Там не было другого выхода кроме как тебе звонить, потому как ты взрослый мужик, с тобой элементарно бы стали общаться, а со мной нет! Вот и все! Если бы я был старше, я бы позвонил во все эти места сам! Кто нашел их!? Кто нашел объявления!?

Отец молчал. Я продолжал. В воздухе явно ощущалась взаимная неприязнь. Странное дело, но она определенно была взаимной. Я ощущал ее во всем, во взгляде отца, в интонации, в той злобе, что вдруг неконтролируемо выплеснулась наружу.

— Ты их нашел!? Нет! — меня несло. — Сколько ты поставщиков нашел!? Назови! Молчишь!? Правильно! А ни одного не нашел, вот и молчишь! И даже не пытался искать! Всех их нашел я!

— И что теперь!? — процедил отец. — Надо будет, и еще найдешь! Я твой отец! Я тебя кормлю! А пока я тебя кормлю…

— Кто!? Ты меня кормишь!? — я опешил от услышанного. — Ты меня не кормишь! Я сам себе деньги зарабатываю! Я сам таскаю эти коробки и больше чем ты таскаю!

— Помолчи! — рявкнул отец.

Я замолк. Смотрел на своего отца и не мог ничего сказать. Мне казалось, я сплю, и услышать такое мог только во сне. Я смотрел на отца, хлопал глазами и беззвучно шевелил губами, как выброшенная на берег рыба. Я не мог понять, зачем он такое говорит. Слова отца никак не вязались с тем образом, какой я видел в нем с детства — честного, педантичного и порядочного человека, вызывавшего во мне непререкаемое уважение и авторитет. Я слушал и не верил ушам. Отец бесцеремонно и грубо передергивал действительность под себя. Никогда прежде подобное не происходило. Да, мы ругались, иногда, нечасто. Да и то, по каким-то текущим мелочам. Сейчас же произошло нечто другое. Мы обозначили свою разность в главном видении совместной работы. Более того, отец искажал действительность. Явно и неприкрыто. Случился нонсенс и прецедент одновременно. Я еще не осознал, но что-то важное внутри моего сознания безвозвратно изменилось, и возникла горечь обиды. Обиды на неправду. Все прежнее время я работал самоотверженно, насколько хватало сил и умения. Я не делился — кто сделал больше из двоих, а кто меньше. Просто я точно знал, что сделано мною, а что отцом. И когда в пылу нашей ругани я озвучил степень своего участия, отец бесцеремонно превратил ее в ничто. Я не верил своим ощущениям, но чувствовал, что так он повышает степень своего участия, а через нее и собственную значимость. Нечестный ход. Никогда ранее ничего даже близкого отец себе не позволял. Я задумался. То ли мое понимание отца оказалось неполным, то ли я столкнулся с чем-то новым в его характере. «Конкуренция? С кем!? Со мной, с собственным сыном!? Это же глупо». Я гнал неприятную мысль прочь. Примерил ее на себя. Думал ли я когда-нибудь о таком же по отношению к отцу? Нет. Это же глупо. Мы семья и делаем одно общее дело. Надо уважать и ценить труд друг друга. Так меня всю жизнь сам отец и учил. «Но почему он не следует своим же понятиям?» Я запутался. На душе стало гадко.

— Умник тут нашелся! — не прерываясь продолжал отец. — Сел бы и покрутил руль с мое! А то устроился удобно, за отцовской спиной! Отец, как дурак, крутит руль, возит его целыми днями, а он только сидит рядом и критикует! Вот когда будешь сам деньги зарабатывать, тогда рот и начнешь открывать! А пока заткнись и сиди молча, пока родители тебя кормят!

В кабине наступила мертвая тишина.

— Мы можем поменяться, — негромко сказал я.

Отец зыркнул на меня зло.

— Мы можем поменяться, — повторил я спокойным тоном. — Я буду крутить руль, таскать коробки наравне с тобой, а ты будешь созваниваться со всеми, собирать заказы, бегать с накладными, вести учет на компьютере, приходовать и выбивать накладные, расставлять и собирать товар на складе. Я — за. Мы можем поменяться…

Отец смотрел на меня пристально несколько секунд.

— Не умничай! Сиди, работай! Что делал, то и будешь делать! — отец снова взялся за рычаг передач. — Куда едем!?

— Ты отлично знаешь, куда едем, — спокойно сказал я, уже с осознанным интересом наблюдая за отцом, изучая его реакции.

— Я еще раз спрашиваю, куда едем!? Я не собираюсь тут догадываться! — процедил сквозь зубы тот.

— В «Арбалет», — едва заметно улыбнулся я, хотелось засмеяться в голос, но я сдержался. — За мылом.

— Вот так лучше! — отец воткнул первую передачу и «газель» тронулась. — Умничает он тут, сидит! С девочками, с подружками своими будешь умничать.

Я не ответил, отвернулся. Мне было о чем задуматься.

Остаток дня между нами прошел напряженно и в скудном общении. Я механически выполнил все, что делал всегда. Мы приехали в «Арбалет», я пошел в офис на второй этаж к Илье, продиктовал ему заказ. Илья выписал накладную, я попрощался и пошел на склад. Отдал накладную кладовщику и махнул отцу, чтоб подъезжал. «Газель» подкатила задним бортом к рампе склада и затихла. Я расчехлил сзади тент, нырнул в кузов. Кладовщик подвез полный поддон товара. Отец начал мне подавать коробки, я принимал их в кузове и укладывал. После выехали в «Меркурий» и через полчаса стали на внутренней стоянке базы. Еще полчаса ушло на написание накладной в кабине. Нудное занятие. Отец сидел, опершись локтями на руль, и курил. Я же писал накладную от руки, подложив под нее на колени папку и высчитывая все цены на карманном калькуляторе. Закончив с накладной, я пошел в офис, поднялся на второй этаж к Сене, тот выписал разрешение на разгрузку, «бегунок». Я обошел с этой бумажкой все службы базы, собрал нужные подписи и печати и вернулся к «газели». Отец сидел в кабине и дремал. Разбудив его, я пошел на склад, занял очередь на выгрузку. Через полчаса, предыдущая машина разгрузилась и освободила место. Отец подал «газель» к ленточному конвейеру, я снова расчехлил задний клапан тента, откинул его. Конвейер ожил, лента поползла вниз в подвальный склад бытовой химии. Я начал ставить на нее коробки, все подряд. За полчаса товар оказался в подвале. Еще десять минут сдачи товара мною кладовщику, росписи и печати поставлены, взаимные прощания, и рабочий день закончен. Я прыгнул в теплую кабину «газели», мы поехали домой. Всю дорогу молчали. Я не знаю, о чем думал отец и думал ли, может он никогда ни о чем не думал, пока вел машину. Я думал.

ГЛАВА 11

Договоренность с Андреем Ивановичем сразу усилила наши позиции — киоски получили в достаточном количестве ассортимент самого ликвидного товара, отношение Андрея Ивановича к нам улучшилось. До весеннего оживления торговли оставалось лишь пересидеть унылый февраль.