— Да дай мне доесть! — почти закричал мне в спину с наполовину набитым ртом отец. — Что ты вечно меня гонишь!?

— Да потому что ты вечно ешь по два часа! Давай быстрей, я пошел одеваться! — ответил я и скрылся за поворотом коридора.

Анализ цен в городе по новому товару показал — мы можем добавить тридцать процентов и все равно по цене будем ниже конкурентов.

В пятницу с утра мы отправили факс с заказом, в котором были и двадцать упаковок «Ерша». «МАЗ» ожидали ко вторнику, но тот сломался еще на заводе и выехал только в понедельник. Я представил безнадежно усталого водителя «МАЗа», ползущего на этой кастрюле с болтами тысячу километров по февральской дороге и посочувствовал ему.

Едва мы получили очередную партию, я принялся обзванивать клиентов и предлагать новый товар. Первым дозвонился в «Арбалет», записал заказ, несколько секунд таращился на свои каракули, произнес вслух «Зашибись!» и пошел искать отца.

— Хочешь веселую новость!? — сказал я и, не дожидаясь ответа, выпалил. — «Арбалет» забрал все двадцать упаковок «Ерша» сразу, на пробу, типа. Прикинь!

Я выдержал паузу. Отец стоял в дверном проеме комнаты и смотрел на меня бесстрастным лицом. Я ждал реакции с его стороны. Хоть какой-то, но ее не случилось.

— Ты слышал, что я сказал!? — вытаращился я на отца от непонимания.

— Ну, — произнес он.

— Что «ну»!? — начал я раздражаться.

— Ну, слышал! — с легкой эмоцией сказал отец. — Что дальше!?

Я сник. Разом. Как отрезало.

«Что ж он такой тяжелый на эмоции!? Или это он так выражает их? Или привык их так сдерживать, что на лице ничего не отражается? Разве можно вот так быть с каменным лицом всегда? Не понимаю», — заворочались во мне тяжелыми валунами мысли. Я всматривался в лицо отца, пытаясь понять, почему он такой, что с ним не так? «Откуда такая скупость на эмоции? Или я чрезмерно эмоционален, что радуюсь каждому, даже пусть маленькому, успеху нашего общего дела? Неужели успех его не радует? Или радует, но отец скуп на эмоции просто в силу своего характера? Непонятно». Понятно стало другое — отец, как никто другой мог одной фразой, одним унылым выражением лица отнять все желание полета, которое как раз рождается из положительных эмоций. Он словно боролся с ними, едва завидев их во мне, гасил не раздумывая. В груди стало тяжело.

— Да, ничего, — я встал с дивана и пошел одеваться.

Настроение испортилось на весь день.

Зима ушла. Март начался с самой отвратительной погоды — небо сплошь заволокло насыщенными влагой тучами, температура установилась чуть ниже нуля, растворив снег в ледяную кашу, влажный воздух, срывавшийся регулярно в грубые порывы ветра, неприятно колол лицо и выдувал тепло из тела.

«Сарай» из Краснодара в очередной раз приполз к нам в четверг пятого марта.

— И что, все нам? — спросил я водителя, когда тот устало вылез из кабины.

— Ну да, — протянул он мне толстый пакет документов. — Тринадцать тонн.

— Тринадцать!? — воскликнул я, вытаращился на водителя.

— Ну да, — пожал плечами и улыбнулся тот. — Пять в прицепе, восемь в машине.

Разгружали машину долго. Начали в обед, около часа дня и закончили с заходом солнца в семь вечера. Водитель первые два часа кушал и отдыхал в кабине, позже присоединился к нам. Мужик он был отличный и как все порядочные люди, скромен и работящ. Всегда предлагал свою помощь. Сначала шел разный ассортимент, после выгрузили двести упаковок «Ерша» и следом восемьсот упаковок синьки.

— Ё-мое! — воскликнул сосед Андрей, войдя на нашу часть склада, где стояли и его два стеллажа с товаром. — Это все сюда!?

— Ну да! — сказал я весело из кузова машины. — Склад битком набьем, вот увидишь!

Отец достал сигареты, закурил, предложил Андрею.

— Не! — замотал тот головой. — Я ж не курю! Давно бросил! Такая гадость!

Сигареты не вязались с внешним видом Андрея, пышущим здоровьем парня. Оказалось, что и выпивать он был не любитель, завязал с обоими пороками в девяносто восьмом году, через три года, как занялся бизнесом. Андрей поковырялся в товаре на стеллажах, продрог и шмыгнул обратно в свою часть склада.

Работа стала совсем монотонной — сплошной поток однообразных синих упаковок превращался в такие же однообразные поддоны. Мы закатывали их внутрь один за другим, пока последний едва поместился в битком заполненный склад.

— Все, наконец-то закончили? — весело сказал Андрей.

— Да, все, разделались, — сказал отец устало. — Теперь продавать будем.

По закрытым изнутри воротам снаружи пробежал порыв ветра и подергал их. В складе горел свет. Забитое товаром пространство создавало ощущение уюта. Мы с отцом сидели на упаковках синьки, привалившись спинами к столбам таких же упаковок на поддонах, медленно отходили от тяжелой выгрузки. Мышцы после работы горели. Я застегнул пуховик наглухо. Тепло мышц быстро нагрело одежду изнутри.

— У нас вот тоже скоро сезон начнется, — произнес Андрей.

— А с чего ты вообще решил заняться этими мотоциклетными запчастями? — сказал я, погружаясь в легкую дрему. Тело отходило от нагрузки, требуя отдыха, желательно сна.

Сосед принялся рассказывать свою историю.

Был у Андрея мотоцикл «Иж», сломался, а запчасти в нашем городе купить было негде. Время такое было, девяносто пятый год. И решил Андрей съездить за запчастями прямиком на завод в Ижевск. Знакомые, прознав, заказали ему запчастей и себе. Привез Андрей оттуда на поезде полный рюкзак и распродал его за один день и даже немного заработал. Знакомые сказали: «Вези еще!» И он через неделю вновь поехал на поезде на завод, вернулся уже с двумя мешками. Вышел на рынок и продал товар в два дня.

— И ты опять…? — попытался угадать я ход напрашивающихся действий.

— И я опять! — закивал Андрей, довольный рассказываемой историей и произведенным эффектом. — Короче, я так все лето отъездил! Поехал, затарился, привез, два-три дня постоял на рынке, продал и снова поехал.

Наценки выходили хорошие, десятикратные, а то и больше.

— И долго ты так с мешком катался? — раздался справа от меня голос отца.

Я чуть вздрогнул, глянул через плечо в ту сторону. Отец достал из пачки сигарету, сунул ее в рот, лихачески зажав меж зубами, улыбнулся.

— Па, ну в складе-то уж курить не надо, да!? — сказал я. Само вырвалось. И вышло довольно жестко, безапелляционно и даже неожиданно для меня самого. Раньше, когда мы только въехали в этот склад, я раз закурил в нем. Отец сделал мне замечание, чтоб не курил в складе, ведь от неосторожно брошенного окурка может возникнуть пожар. Я тогда затушил сигарету и, неосознанно для себя, урок усвоил. Ведь наша жизнь — есть постоянная учеба и развитие. А отец для сына — первый и наиглавнейший в жизни учитель. Развиваясь, хорошо или плохо, но мы усваиваем уроки своих родителей. Я впитывал нравоучения отца. Для каждого сына отец, если не алкаш и махровый неудачник, — авторитет. Отец для меня всегда являлся непререкаемым образцом правильного набора человеческих качеств. В нем их было так много, что в какой-то момент у меня возникло даже ощущение их избытка. Я не переставал удивляться идеальности своего отца. Он практически не пил, выпивая лишь в праздники символические граммы спиртного, оставаясь при этом всегда трезвым. Я никогда не видел его пьяным и даже пошатывающимся. Отец никогда не сквернословил. Чему я удивлялся, мат слышался кругом и от каждого второго. Отец был педантичен в работе, надежен, честен и очень исполнителен. Если бы я захотел придраться и найти в нем изъян, я бы не нашел. Естественно, я и не стремился искать в отце отрицательные качества, не стремился оспаривать его авторитет. Что может быть комфортнее и важнее для формирующегося сознания сына, чем настоящий авторитет отца? Ничего. Но законы жизни неумолимы и ведут нас неявными путями мудрости. Что нас не убивает — делает нас сильнее. Это верно. Парадоксальным образом верно и обратное утверждение — Что делает нас сильнее, то нас и губит. Именно то, благодаря чему отец стал и являлся авторитетом для меня, и начало работать против него. Его пунктуальность, точность, педантичность — достойные черты характера, постепенно перешли грань меры и стали вырождаться в щепетильность, дотошность, занудство по отношению к окружающим и особенно близким — ко мне и матери. Отец скрупулезно подмечал все мои промахи, ставил мне их на вид и занудно вычитывал целые лекции о том, как надо было мне поступить на самом деле. Я, как сын своего отца, искренне старался — я работал, тянулся к планке, установленной отцом, устранял все помарки и недочеты в своих действиях, согласно его замечаниям и наставлениям. Я нормально относился к критике и строгости отца, понимая, что так, пусть где-то болезненно, я учусь жизни. Чем сильнее я тянулся к обозначенной отцом планке, тем недостижимее она становилась. Мое желание делать все правильно по меркам отца выродилось в виртуальный бег к линии горизонта. Отец не пропускал ни малейшего моего промаха или даже незначительной помарки. Моя врожденная исполнительность стала подтачиваться раздражением от постоянных укоров и нравоучений. Отец, будучи человеком скупым на эмоции, не чувствовал и мои. Мое сознание, уяснив бесперспективность послушного исполнительства, стало адаптироваться к характеру отца, стало вырабатывать «антитела». Ведь не зря говорят — с кем поведешься, того наберешься. Мать в порывах очередных скандалов стала бросать мне в лицо фразу: «Ты становишься таким же, как твой отец!» Что было правдой, незаметно, день ото дня, я впитывал черты отца, становясь таким же жестким, требовательным, педантичным, сухим на эмоции. Черты отца, усвоенные мною, стали работать против него — я невольно принялся подмечать все его промахи, замечать его слабости. Я стал ждать ошибки отца, как он всегда ждал мои. Я неумолимо трансформировался в отца, превращаясь в сухой, безжалостный «счетчик» его неудач, промахов, слабых проступков, неловких движений. Наша совместная жизнь и особенно работа постепенно превращалась из связки «учитель отец — ученик сын» в жесткую связку двух «счетчиков» взаимных погрешностей. Один — старел и изнашивался, другой — мужал и креп. Точка равенства сил стремительно приближалась. Что посеешь, то и пожнешь. С каждым совместным днем я становился требовательнее и неуступчивее. Нравилось ли мне это? Я не задумывался, я адаптировался к окружающей действительности, вырабатывая качества выживания. Первый ли это был раз, когда я отметил промах отца и сообщил ему о нем? Не знаю, но определенно первый, который я осознал. Я поставил непререкаемый авторитет отца перед собой под сомнение. Бесспорно, лучше и легче и комфортнее, когда отец является авторитетом от начала и до конца жизни. Такое положение вещей снимает много болезненных вопросов личностного роста. Но чтобы оставаться лидером, авторитетом для сына, отец должен продолжать личностно развиваться и сам. Подобные мысли в то время в моей голове если и зародились, то пребывали в сыром зачаточном состоянии. Все, что я осознал в тот момент — я нашел брешь в неоспариваемой «идеальности» отца и указал ему на нее.