21 . Бог же, чей нрав не суров, а великодушен, лишь сверкал мечом, но не разил им. И постигали их то мор, то засуха, то солнечный жар, то землетрясение, то извержение, то сверкание пламени в небе, то гражданские войны – из бед самая страшнейшая.

Но нельзя было сдержать душу, словно вепрь с кручи летящую. И потому поздно, но направил Бог смертоносный меч, дабы клином вышибить клин и злом исцелить зло. А мечом этим стал Михаил, пребывавший тогда в должности начальника федератов, тот самый, что обвинен был в оскорблении [19] царского величества[76] , но великими трудами и стараниями сумел себя обелить. Но, словно жертва после заклания[77] , в скором времени обнаружил он то, что всегда держал за зубами. Болтлив и дерзок был язык Михаила, и без устали трубил он о зверском нраве Льва, поскольку и вырос вместе с ним, и собственной храбростью наслаждался. А Лев (даже одному глупцу не может царь позволить взять верх, если, конечно, умеет держать. в узде не только мужей, но и собственный гнев) посадил своих людей в засаду, чтобы подслушали и через посредника передали ему слова Михаила. Ведь он опасался грядущего и не стерлись в его душе слова филомилийского прорицания, возвестившего, что после Льва провозглашен будет Михаил. Был среди этих соглядатаев и Эксавулий, муж искусный в познании людского нрава. Но не иссякала со временем ни болтовня, ни злопыхательство Михаила, напротив, как река в половодье выносит на берег ил и грязь, так и он грозил Льву страшной гибелью и всем, что порождали его злоба и мерзость. Об этом донесли царю, и схвачен был Михаил в тот же день. В конце концов обвинители привели доказательства, и он был уличен как покушающийся на захват власти. Случилось же это накануне дня сошествия в мир и воплощения Христа, слова и Бога нашего[78] . Вина его полностью подтвердилась (сам царь вел расследование в Асикритии[79] ), бежать преступники не смогли, и приговаривается он к смертной казни, причем не к простой, а такой, где зрителем и исполнителем был бы сам царь; то ли осилило Льва чувство гнева, то ли радостью наполняла жестокость, но должны были бросить Михаила в печь царской бани на съедение жестокому пламени. Так было постановлено, и отправился царь посмотреть на сие действо. Однако его супруга (Феодосия, дочь Арсавира) прибежала неприбранная, в чем была, словно распаленная вакховым неистовством, отговорила мужа, остановила его, обозвала злодеем и богопротивным, который не стыдится даже дня, когда причащается тела господня. Робея перед злом, опасаясь Божия гнева, пошел Лев на попятный, даровал Михаилу спасение, при этом поручил сторожить его папию, но ключи от ножных кандалов счел нужным хранить при себе. Однако жене своей он пригрозил: «Сегодня ты освободила меня от греха. Но и ты, жена, и вы, дети, семени моего порождение, вскоре увидите, что из этого выйдет». Этими словами он предвосхитил и предсказал будущее.

22 . Жил в его душе страх из-за одного прорицания, будто рухнет все его счастье и царство в день воплощения Христа и Бога нашего. Прорицание же это было сивиллино[80] и содержалось в одной книге, хранившейся в царской библиотеке, и находились в этой книге не одни оракулы, но и изображения и фигуры грядущих царей. Был изображен там и лев и начертана буква хи, от хребта до брюха его. А позади – некий муж, с налету наносящий смертельный удар зверю через хи. Многим показывал Лев книгу и просил разъяснений, но один лишь исполнявший тогда квесторскую должность растолковал прорицание, что де царь по имени Лев будет предан губительной смерти в день рождества христова[81] .

23 . Наполняло Льва страхом и видение его матери. Сначала он не придал ее рассказу никакого значения, а теперь он грыз его душу. А виделось [20] ей, что когда является она в Божий Влахернский храм[82] , то встречает ее дева, окруженная людьми в белоснежных одеждах, а храм полон крови. И велит дева одному из рядом стоящих наполнить кровью горшок и дать выпить ее матери Льва. Но та ссылается на многолетнее свое вдовство, из-за которого в рот не берет ни мяса, ни живности, отказывается принять горшок. «Как же, – гневно ответствовала дева, – твой сын непрерывно наполняет меня кровью и гневит этим моего сына и Бога». И не раз с тех пор молила она сына отступиться от иконоборческой ереси и повествовала о трагическом этом видении.

24 . Но не меньше устрашало его и другое ночное видение. Слышалось ему, будто давно почивший славный патриарх Тарасий побуждает некоего человека, именем Михаила, напасть, смертельно ударить и сбросить его в бездонную пропасть. А к этому еще и слова монаха из Филомилия и одежды быстрая перемена[83] . Все это вместе заставляло его трепетать от страха, волноваться душой, а о ночном сне он и думать забыл. Вот почему в середине ночи, рассудив скорее по-мудрому, нежели по-царски, он высадил дверь, ведущую в покои папия (велика была сила его рук!), и поспешил в его комнату. Когда же он туда явился, предстало перед ним зрелище, немало его поразившее. Осужденного он увидел удобно расположившимся на кровати папия, а папия застал лежащим на полу. Царь приложил руки к голове Михаила, желая узнать, спит тот сном беззаботным и сладким (который сопутствует счастливым людям) или же беспокойным и пугливым. Когда же он обнаружил, что сон его спокоен и нетревожен (даже касанием своим не разбудил его царь!), Лев пришел в еще больший гнев от такого неожиданного зрелища и ушел, грозя всякими страхами не только Михаилу, но и папию. Не укрылось это от людей папия, но один из стражников Михаила узнал царя по красным сапожкам[84] и точно обо всем рассказал. Придя в ужас, охваченные необоримым страхом, принялись они раздумывать, как спастись.

25 . С рассветом сделал вид Михаил, будто хочет через Феоктиста (которого позже произвел в чин каниклия) поведать одному боголюбивому мужу о грязи души своей. И получил на это разрешение и соизволение императора. И говорит он Феоктисту: «Передай нашим сообщникам, что де грозит он все раскрыть царю, если только не выкажете вы доблести и не избавите его от смерти и тюрьмы». Заговорщики же, выслушав такое, составили следующий план. Было тогда у святого клира в обычае оставаться на ночь не как нынче в царском дворце (с того случая это и повелось), а в своих домах, в начале же третьей стражи[85] собираться у Слоновых ворот, чтобы воздать утренние славословия господу Богу нашему[86] . С ними-то и смешались заговорщики, держа под мышками кинжалы, которые им в потемках удалось скрыть под священническими одеждами. Они спокойно прошли вместе с клиром и затаились в ожидании сигнала в одном темном месте. Закончился гимн, царь стоял вблизи певчих, ибо часто сам начинал свое любимое «Отрешили страстью всевышнего» (был он по природе сладкоголос и в исполнении псалмов искусней всех современников[87] ), вот тогда-то сообща и бросились заговорщики, однако с первого раза ошиблись, напав на главу клира, обманутые то ли телесным сходством, [22] то ли похожими уборами головы. Ведь дело происходило в суровое зимнее время, и прикрывали оба себя одинаковыми одеждами, а на голове носили острые войлочные шляпы. Предводитель клира отвел от себя угрозу (сразу обнажив голову, он обеспечил себе спасение лысиной), а вот Лев, скрывшись в алтаре, спастись не смог, но сопротивляться все-таки попытался. Он схватил цепь от кадильницы (другие утверждают – Божий крест) и решил защищаться от нападающих. Однако тех было много, они бросились на него скопом и ранили, ведь царь оборонялся и материей креста отражал их удары. Но, словно зверь, постепенно слабел он под сыпавшимися отовсюду ударами, отчаялся, а увидев, как замахнулся на него человек огромного, гигантского роста, без обиняков запросил пощады и взмолился, заклиная милостью, обитающей в храме. Был же этот человек родом из крамвонитов. И сказал он: «Ныне время не заклинаний, а убийств», – и, поклявшись Божьей милостью, ударил царя по руке с такой силой и мощью, что не только выскочила из ключицы сама рука, но и далеко отлетела отсеченная верхушка креста. Кто-то отрубил ему голову, оставив тело валяться, словно булыжник.

76

Распространенное в Византии обвинение в «оскорблении величества» (καϑοσιωσις) имело в виду восстание, злоумышление, оскорбление императора, участие в заговоре или мятеже. Наказанием за подобную деятельность (предусмотренным еще в юстиниановых законах) была смерть с конфискацией имущества. Впрочем, уже согласно «Эклоге», окончательное решение о лицах, обвиненных в этом преступлении, принимал сам царь (см.: Эклога. Византийский законодательный свод VIII в. / Вступит, статья, пер., коммент. E. Э. Липшиц. М., 1965. С. 68, 163 и след.).

77

Имеются в виду гадания по внутренностям жертвенных животных, распространенные в античности.

78

Т. е. накануне Рождества 820 г.

79

Асикритий – одно из административных здании Большого дворца.

80

Сивиллино – от имени древней легендарной пророчицы Сивиллы.

81

Квестор толкует символическое изображение в том смысле, что царь погибнет на Рождество, ибо удар на картине наносится через изображение буквы χ (начальная буква греч. χριστου η γεννεσις, т. е. Рождество христово). По Генесию (Gen. 16.94), копье проходило между буквами χ и φ (последняя – начальная буква слова ϑωτα, т.е. праздник Крещения). Таким образом, по Генесию, смерть Льва должна была произойти между 25 декабря и 6 января.

82

Речь идет, наверняка, о храме Богородицы во Влахернах (район на северо-западе Константинополя) (см.: Janin R. La Geographie... Т. 3. Р. 169 suiv.).

83

Лев, видимо, вспоминает эпизод, имевший место в начале его царствования, когда Михаил облачился в его плащ (см. с. 12),

84

«Странная деталь», почему царь был узнан лишь по красным сапожкам, получает объяснение только при сравнении этого пассажа с соответствующим местом сочинения Генесия (Gen. 17.26 сл.). Согласно Генесию, царя узнал не стражник, а мальчик – евнух, притаившийся под кроватью, откуда ему, естественно, были видны лишь ноги императора. Пурпурные сапожки – одна из отличительных инсигний византийских царей. Подобные детали – хорошее подтверждение гипотезы об общем источнике «Хронографии» Продолжателя Феофана и «Книги царей» Генесия (см. с. 225 сл.).

85

Писатель пользуется античным способом определения времени суток. Вся ночь делилась на четыре стражи, продолжительность которых зависела от времени года.

86

Утреннюю службу цари обычно без особых церемоний посещали в одной из дворцовых церквей. В данном случае речь, видимо, идет о упомянутой уже (см. с. 13) церкви Богородицы (см.: Schreiner P. Die byzantinischen Kleinchroniken. 2. Teil. Historischer Kommentar. Wien, 1977. S. 96 Anm. 69). Как следует из этого пассажа, дворцовый клир собирался у Слоновых ворот Большого дворца, ведущих в Лавснак, Эти ворота ежедневно в семь часов утра отворял папий (см.: Беляев Д. Byzantina... СПб., 1891. Т. 1. С. 123, 149). Папий в данном случае участвует в заговоре, что, безусловно, облегчило заговорщикам проникновение во дворец.

87

В соответствующем месте Генесий, напротив, замечает, что царь пел грубо и без чувства ритма (Gen. 14.37 сл.). Следует ли из этого разночтения делать вывод, что Генесий хуже относится к Льву, чем наш автор?