Доброе утро, Лотик, это снова мама. Хорошо спала? Мы с папой тоже хорошо. Папа только что позавтракал и ушел на работу. Он просил, чтобы я рассказала тебе историю про Человека с Крюком, которая так много говорит о тебе. От тебя мы меньше всего ожидали, что ты станешь тем, кто ты есть сейчас. Ты была, словно ртуть. Тебе не исполнилось еще и шести недель — а ты была уже такой подвижной, вечно чем-то занималась, и я ни на секунду не спускала с тебя глаз. Не успевала я отвернуться, как ты, скатившись со стола, лежала на полу, сначала испуганно, а затем радостно визжала от удавшейся шутки. «Она хочет научиться ездить на велосипеде прежде, чем ходить», — говорил папа. Здорово, да? Ты всегда была веселой и жизнерадостной, доставляя нам много приятных минут. В школе ты тоже была шибко деловой, и нас ой как часто вызывали учителя — ведь ты могла взбудоражить весь класс и отказывалась делать то, что тебе не нравилось. По поведению в твоем дневнике всегда были замечания. Зато ты умела читать и писать еще до того, как пошла в первый класс. И мы ломали голову, у кого ты этому научилась. Казалось, что ты владела этим от природы, и мы с папой считали это маленьким чудом. Но даже тогда мы и думать не смели, что ты станешь писателем. Ты росла мальчиком: взбиралась на самые высокие деревья, прыгала на проезжавшие мимо повозки и делала другие опасные вещи, которых девочки обычно не делают. Мы беспокоились за тебя, ведь ты была тем еще сорванцом и часто приходила домой с разбитыми коленками или головой; иногда ты пыталась от меня это скрыть и просыпалась на утро на испачканных кровью подушках. Помнишь? Не воспринимай это как упрек, дорогая, но, когда ты стала старше и спокойнее, твоя жизнь превратилась для нас в тайну, и мы с папой понятия не имели, что творится у тебя внутри. Как бы весела и жизнерадостна ты ни была, мы не могли до тебя достучаться. Странно было иметь ребенка, такого непосредственного и жизнелюбивого и в то же время такого замкнутого. Когда твои братья приходили ко мне со своими невзгодами, я как мать старалась дать им хороший совет. Ты же улаживала все свои проблемы сама, а если я, случалось, начинала тебя о них расспрашивать, ты обижалась, и мы ни на шаг не приближались друг к другу. «Оставь Лотика в покое, она сама справится», — говорил тогда папа, но и у него не всегда было легко на сердце, хотя он и куражился, но всю ночь потом ворочался и изводил себя грустными мыслями. Мы беспокоились за вас, моя девочка, но я думаю, что все родители беспокоятся за своих детей. Правда? Говорят, дети — это на всю жизнь. Так оно и есть. Михаэл, Юст и ты росли в непонятное для нас время, со всей этой бит-музыкой, длинными волосами и джинсами. Нам было нелегко. Каждый год папе присылали в подарок записную книжку в твердой обложке. Тебе было тогда тринадцать или около того, точно не помню, когда однажды он получил сразу две такие книжки. Одну он отдал тебе, ведь ты любила все, что сделано из бумаги, помнишь? И с тех пор ты часами сидела в своей комнате и писала. Ты, наверно, не догадывалась, но в последующие годы он больше ни разу не получал две книжки сразу и всегда докупал вторую для тебя, никогда не признаваясь тебе в этом. Мило, да? Ты спрашиваешь, откуда у тебя все это, а я как мать не знаю ответа. Думаю, что у тебя это с двух сторон: замкнутость — по линии твоего отца, а резвость — по моей линии.

Однако пора ставить точку, моя девочка. Потому что сейчас вернется папа, чтобы перекусить, и мы вместе будем есть вчерашний фасолевый суп, который на следующий день еще вкуснее. Ты сама хорошо питаешься? Папа спрашивает, рассказала ли я тебе историю о Человеке с Крюком, но я конечно же забыла. Давай в следующий раз, хорошо? Письмо и так получилось длинным, но тебе это должно понравиться. Старайся поменьше курить, Лотик. Мы с нетерпением ждем тебя к нам на следующей неделе. Пока. Крепко целуем тебя. Любящие тебя папа и мама».

В то утро, перед тем как отдать письма Лотте, я прочел одно из них. Никогда прежде я не представлял себе Лотту ребенком. Благодаря ее матери я с грустью увидел начало Лоттиной жизни — буйного, веселого малыша на одеяле, ради простой забавы приводящего в движение все, что может двигаться, и расплачивающегося за свою необузданную жизнерадостность первым падением. Это была та самая Лотта, которую сейчас я все чаще должен был поддерживать, поднимать, носить на руках, купать, водить в туалет и которая шептала мне при этом на ухо, что снова возвращается к началу.

Она удивленно посмотрела на меня, когда я протянул ей пачку писем.

«Мой милый кроткий Лотик, — сказал я, — ты была, словно ртуть».

«Так пишет моя мама?!» — воскликнула она расстроганно.

«Да».

«О, мама», — прошептала Лотта и со слезами на глазах стала разглядывать конверты.

«Это из-за почерка, — сказала она, оправдываясь. — Почерки и голоса умерших, которые были тебе дороги, кажутся такими живыми — и этот-то обман невыносим. Я словно наяву вижу, как она сидит, склонившись над бумагой, и пишет. По почерку можно догадаться, как она задумывается над каждым словом, вспоминая уроки правописания, старается держаться ровных строчек и связывать буквы в словах».

«Ты любила ее», — произнес я с завистью в голосе, которая не ускользнула от нее.

«Да, — сказала она спокойно. — Я всегда очень любила своих родителей».

Перед тем как оставить Лотту наедине с письмами, я попросил ее рассказать мне потом историю о Человеке с Крюком.

«Хорошо», — охотно согласилась она, грустно улыбнувшись.

Вот эта история, которая, по мнению ее отца, так много говорила о Лотте.

«Усадьба моего деда по папиной линии стояла на берегу реки. Детьми мы обожали играть на лугу. Это был райский уголок. В излучине реки, за высокими деревьями никакие взрослые не могли помешать нашим забавам. Чтобы заставить нас держаться подальше от воды, родители говорили, что в реке живет Человек с Крюком, который забирает к себе маленьких детишек, когда те заходят в воду. Я не верила, но прощала взрослым эти маленькие хитрости. Для их же спокойствия я не вступала в спор и вела себя так, будто принимала эту сказку за чистую монету. По крайней мере, до того дня, когда мы с отцом отправились на реку вместе. «Смотри, — сказал он, указывая на водоворот, — вот там живет Человек с Крюком». Ну, это было уже слишком. То есть меня, конечно, можно дурачить, но не так откровенно. Я показала на другой водоворот подальше и простодушно спросила: «Человек с Крюком живет и там тоже?» Отец попался. «Да, — сказал он, — и там тоже». Я уже давно знала о недоступном нашему пониманию свойстве всемогущего Господа присутствовать повсюду в одно и то же время. Одного Бога было, по-моему, вполне достаточно. «Получается, что Человек с Крюком — Бог?» — спросила я. Отец перепугался, чего, собственно, мне и было надо. Он поинтересовался, как я додумалась до такого, и я сказала, что всегда считала, что только Бог мог быть в нескольких местах одновременно. «Нет, — сдался тогда отец, и это было очень честно с его стороны. — Человек с Крюком — не Бог». Кажется, я еще сказала потом примирительно, что это, конечно, всего лишь сказка для детей, чтобы отогнать их от воды. И он это признал. «Только не проболтайся Тимми», — прошептал он, поднеся указательный палец к губам. Это не составляло никакого труда, ведь про подарки Деда Мороза я тоже всегда молчала».

Ко времени нашего отъезда из Бретани я уже раскрыл для себя если не все, то большую часть таинственных связей между книгами, которые мы привезли с собой. Порой речь шла об одной-единственной фразе, и на мой вопрос, зачем нужно было тащить с собой, на расстояние в тысячу двести километров, всю книгу, она отвечала, что расценивает это как своего рода дань.

«Раньше они брали меня за живое, теперь моя очередь брать их с собой повсюду».

Все эти годы меня продолжала удивлять точность, с которой она давала указания.

«Сегодня ты должен выписать для меня три фразы, — говорила она решительно. — Первая — из «Материальной жизни» Маргерит Дюрас — звучит примерно так: «Талант и гениальность требуют насилия над собой, так же как они требуют и смерти». Вторую поищешь в биографии Джейн Боулс. Там объясняется название книги — «А Little Original Sin». Это слова из стихотворения, написанного ею в двенадцать или тринадцать лет, с грамматическими ошибками, в альбом ее подружки. А с третьим будет посложнее. Я думаю, ты сможешь найти что-нибудь в примечаниях к «Прометею» Карри ван Брюгген. Возможно, это будет сразу несколько фраз, но все они об одном и том же — о разнице между индивидуальностью и единообразием, впрочем, как и вся книга. Если не сможешь сам сделать выжимку, то принеси книгу мне».