— Да… Кабы не немцы…

— Что дурного они сделали?

И во вздохах и в вопросах этих было зернышко упрека, зернышко гнева, зернышко протеста.

Тяжкий камень лег в эти дни и на сердце старой Побишки. Бродила она по погосту, останавливалась у могил, то с одной, то с другой горсть земли возьмет, раздавит в пальцах, перекрестит могилу, а у могилы сына своего не могла колена преклонить!

Я видел, как ходила она, словно потерянная; ноги у нее подламывались, и всхлипывала она в платок, и все бродила, бродила, не находя покоя…

Подошел я к ней, когда она склонилась над одной старой могилой — крест над ней уже заржавел, и с трудом можно было разобрать надпись.

— Утешь вас господь, тетушка! — говорю.

А она подняла ко мне заплаканные глаза и жалобно запричитала:

— Ох, горе, горюшко, все-то мои родные тут лежат, в этой святой землице… Вот и родной дед моего покойного мужа здесь…

Слезы помешали ей продолжать. Посмотрел я на крест и прочитал бронзовые буквы:

Здесь покоится Юрай Побиш Родился 8 августа 1813 Скончался во Христе 17 марта 1885 Веку его было 72 года Мир праху его и спасение вечное душе, Христом искупленной

— Только сыночек мой зарыт где-то… и не знаю где… и ни крестика над ним, ни свечечки ему никто не зажжет…

— Как знать, тетушка, — постарался я ее утешить, — на свете всегда найдутся добрые люди…

Да, вот как было у нас на Всех святых. Печальнее, чем когда прежде.

А как немцы ушли, малость посветлели лица у людей. И Драбант, выкопав вместе с другими несколько землянок в горах, вернулся в деревню и уже остался дома; и Сигельчик соединился наконец со своей Марой и каждый день приезжал к нам в лесничество с разными новостями. Уж не знаю, каким способом, но был он как-то связан с Безаком и в один прекрасный день передал нам его приказ построить хороший бункер недалеко от лесничества, на склоне Вепора. Приказ есть приказ, взялись мы за дело: Шимон, Адам, я и еще двое наших. Не желая забегать вперед, скажу только, что бункер мы закончили в первые дни декабря. Был он просторный, обшитый тесом, нары на шесть человек, — столик, печка, дверь — даже неподалеку от него мы выкопали еще и погреб.

Каков он там ни получился, а только в таком сам король мог бы переночевать.

Но пока декабрь еще не начался, и надо нам вернуться на месяц назад, в самые страшные, после восстания дни, когда ни жители, ни разбежавшееся войско не могли еще опомниться от удара, когда все мы ходили повесив головы, а те, что блуждали по лесам, с ужасом думали о приближающейся зиме.

Вы только вдумайтесь в их положение! Представьте, что вот отныне нельзя вам уже вернуться в вашу натопленную комнатку, где вы холодными вечерами кипятите себе чай да намазываете свежий хлеб гусиным салом; представьте, что нет у вас теперь крыши над головой! Послушайте, как завывает студеный ветер, посмотрите, как метет мокрый снег, как дрожат в такую непогодь оконные рамы — и вообразите, что в такое вот времечко скорчились вы в какой-нибудь земляной норе, прячетесь от ветра под скалой или всего-то под деревом! В довершение всего мокрый хворост не загорается, спички отсырели, вы мерзнете, а внутренности ваши гложет страшный голод… Приятное представление, а?

Поэтому наше подпольное руководство обратилось к людям с призывом: «Не дайте погибнуть тем, что в лесах!»

Быть может, это было излишним. Быть может, люди и так тащили бы в лес необходимое — одежду, хлеб, всякие припасы и водку. Ведь в лесах прятались несчастные, над которыми некому смилостивиться, кроме бога да доброго человеческого сердца!

Правда, партизаны, люди, поставившие все на одну карту, не очень-то ждали чьей-то милости да христианской любви. Они были в своем праве. Они должны были жить!

И вот, когда первые немцы покинули деревню, многие спускались с гор. И опять стало как прежде, забыли люди, что восстание подавлено, что в городе за горкой — да и всюду вокруг — немцы, что они могут опять прийти, и опять будет стрельба, плач, страх…

Так оно и вышло. Сейчас я вам расскажу.

Робо Лищака, отлично понимавшего, что он (помимо Безака) больше других замешан в опасном предприятии, не обманул уход немцев, и он еще на несколько дней остался с женой и маленьким Юрко в Подтайховой долине. Они ни в чем не нуждались. Да, теперь им там было неплохо! Охотничий домик советника лесного ведомства — настоящий салон, и хотя набит он был ничуть не менее, чем соседняя хижина для рабочих лесничества, зато в ней была печь! И лампы, и свечки! И если учесть, что не один кабан заплатил жизнью за жизнь лесных гостей, вам нетрудно будет сообразить, что они даже поправились в своем изгнании.

Однако Лищак, естественно, не мог долго оставаться без дела. До недавних пор он отвечал за порядок в деревне, имел право решать судьбу любого, кто вздумал бы нарушать эти… как их… революционные законы, — так неужто же ему теперь валяться на печи, жиреть и чего-то ждать? Нет, не мог так низко пасть наш славный начальник милиции! Да это был бы позор для него!

Однажды вечером, когда связной опять принес весть, что о немцах ни слуху ни духу, ничего опасного нигде нет, и даже в деревне, едва лишь немцы убрались, появились какие-то русские партизаны — потерял наш Лищак всякое терпение, взял жену, Юрко, все свои пожитки и айда ночью домой.

А ночью — что делать-то? Завалились под перины и заснули. Заснул и Робо, ничего не разведав, и не снилось ему ничего такого, что предупредило бы его — мол, не самое подходящее время выбрал ты для возвращения!

Что? Спрашиваете, что случилось? Ах, да не торопите вы меня, я сам все расскажу по порядку.

На другой день, до света еще, побежал Робо в школу. Хотелось ему после долгого отсутствия послушать радио, новости, узнать, что делается за околицей словацкого государства, обновленного немцами.

Ума не приложу, как это Робо ничего не знал о том, что делается в деревне! Как он не заметил тревоги, не расслышал ни рокота моторов, ни шума, ничего? Ему и в голову не приходило, что в деревню могли вступить немцы!

Только подошли они с учителем к приемнику, только собрались включить его и настроиться на волну — как дверь отворилась и вошел немецкий офицер. Вот так сюрприз! Сердце у Робо, естественно, здорово екнуло. Но оно екнуло бы еще сильнее, знай он, что творилось здесь со вчерашнего вечера, имей он хоть малейшее представление, в какую кашу вляпался.

Потому что вчера, в тот час, когда наш начальник милиции решил вернуться домой, из леса в деревню прискакали конные шукаевцы. Их было довольно много, и вели они себя так, словно были уверены, что немцы скрылись не только из нашей деревни, но уже и во всем мире о них и памяти не осталось.

— Давайте муки, хлеба! Мяса и сала! И если какое оружие найдется…

Конечно, многое нашлось. И провианта люди нанесли вволю. Но как переправить все это на Кичеру? Нужны были люди…

Трактирщицу мало обрадовали такие гости. Да и что удивительного — ребята здоровенные, такой слово скажет — словно выстрелит, а шумели они и кричали так, что у женщины в ушах зазвенело. Хуже всего стало, когда они потребовали спиртное.

— Давай, давай! — пристали они к ней. — Завтра будем праздновать годовщину Октябрьской революции! Седьмое же ноября!

А что ей седьмое ноября! Трактирщица с досадой смотрела, как эти дьяволы шарят по полкам и под стойкой, доставая бутылку за бутылкой, как опрокидывают в себя целые кружки, приговаривая:

— За Сталина!

— За Родину!

— За победу!

Ее и деньги не радовали, которыми они ее осыпали. Деньги были и, бог даст, будут, зато вон тот чернявый, с такими усищами, что хоть коня ими погоняй, совсем ей не нравился. Бог знает, из каких далеких краев занесло его сюда военными вихрями, и бог его ведает, какие у него на родине свычаи и обычаи… А он здорово выпил, водка ударила ему в голову, — уж какие тут церемонии!