Ночью, как только перестали лаять собаки, слышу: стучат тихонько в окошко.

Подхожу к окну, карманный фонарь зажигаю.

— Погаси! — жестом показывает человек, стоящий снаружи.

Шимон Сигельчик!

— Это тебя Янко Крайча прислал? Ты — его связной? — спрашиваю Шимона, впустив его в дом.

— Не придет твой связной! Знаешь, что в деревне было? — начал он рассказывать. — Никогда б не подумал, что среди нас найдется предатель! А то с чего бы немцам, как только они заявились к нам на верхний конец, сразу разыскивать Земко? Что общего между нами и возчиком? Правда, слыхал я, когда войска наши перегруппировывались, Земко возил партизан; но в боях он не был. Земко узнал, что его ищут, чуть раньше, чем немцы ввалились к нему во двор, — и давай бог ноги! Они — за ним. Поднялась стрельба, и один немец напоролся на пулю своего же. Это их, конечно, еще пуще взъярило. В общем, достали они Земко…

«Вот уже и Земко пропал», — подумал я. Жалко мне было возчика: всегда, бывало, пел, работая в лесу, и лошади у него были резвые, как серны…

Однако во всем этом не было пока никакой связи с тем, что хотел сказать мне Шимон про связного. Он и сам это понял.

— Немцы выставили часовых и запретили покидать деревню. А связной к тому времени уже был на дороге к вам — это Янко Латко из лесной конторы. Шел он себе шагом, вроде по служебным делам, нес всякие предписания и официальные бумаги — служащий ведь! Около Шалинга окликнули его немцы: «Хальт!» Ему этого было достаточно, наверное, подумал о своей задаче, разом соскочил с него служебный вид — он и давай петлять! Ну, они его и подстрелили, сволочи…

Вся кровь во мне вскипела. Вижу: с этими шутки плохи!

— Жив? — нетерпеливо спросил я.

— Слава богу, жив. Рана легкая, в руку. Поправится в два счета.

— А ты что будешь делать? — поинтересовался я.

— А я не трубил по всему свету, где я был во время восстания, — ответил Шимон. — Сделаю вид, будто вернулся к своей работе. Не надо только немцам на глаза попадаться.

XII

Раз уж я такой всемогущий, что по своему желанию могу вызывать воспоминания о событиях и людях, особенно близких моему сердцу, позвольте мне вывести на сцену нашего старого знакомого Адама Панчика — он уж извинит нас за то, что мы его малость подзабыли.

Он хоть и исчез на время из поля нашего зрения, но никакая бездна его не поглотила — просто он, как обычно, держался в тени, тихий, незаметный. Жил и делал то, что всегда.

Когда стало ясно, что восстание близится к концу, когда, образно говоря, трубач уже облизывал губы и подносил к ним трубу, готовясь дать отбой, явился ко мне Адам Панчик и тоном, как если бы просил щепотку табаку, сказал:

— Сходи на Болота. Зовут.

— Кто зовет?

— Увидишь.

Это и был весь разговор.

Делать нечего, надо идти. Я знал, Панчик лишних слов не тратит и за скупым его намеком скрывается немалое.

Можете себе представить мое удивление, когда в ближайшей за моим домом долинке, в Калисках, я наткнулся на русских часовых. Часовой проводил меня до самого Большого Болота, а там раскинулся целый военный стан.

— Откуда вы? — спросил я часового.

— Если нужно, Михаил Илларионович скажет.

— Кто?

— Подполковник Шукаев.

Ответ этот был примечательным по двум причинам: солдат ничего не выболтал без ведома командира — значит, командир строгий; при всем том рядовой без тени смущения назвал его по имени-отчеству. «Видать, Шукаев поддерживает железную дисциплину и в то же время пользуется любовью…»

Мы подошли к охотничьей избушке, перед которой стоял приземистый человек с пронзительным взглядом. Это и был сам подполковник. И тут я вновь испытал то же радостное чувство, которое однажды наполнило мое сердце, когда мы еще в июне встречали на Подвепорском лугу первых дорогих гостей.

— Здравствуйте, товарищ Гондаш! — сказал Шукаев. Ах, это было так, словно из дальней дали, из давних времен долетел до меня голос надпоручика Павла…

— Прежде чем сказать, кто мы и откуда, договоримся о главном, — продолжал подполковник. — Взгляните вокруг: муравейник, правда? Нас — около двух тысяч, и еще подходят. Пешие и конные. Понимаете, что это значит?

— Скажите, что я должен сделать? — ответил я.

— Наладить снабжение. Восстание кончается. Фронтовых боев не будет. Мы здесь, в горах, будем ждать приказа.

Он отстригал слова, как кусочки бумажной ленты, рубил фразы, как кузнец рубит на куски раскаленный обруч, и каждая фраза, на вид серая и холодная, таила в себе высокий жар.

Да что обсуждать манеру его речи! Ох-ох-ох, ну и задачку вы на меня взвалили, подполковник, благодарю покорно! Не кажется ли вам, что лагерь свой вы разбили на берегу Генисаретского озера, и кощунственно приравниваете меня к сыну божию, который накормил бы тысячи ваших людей пятью хлебами да двумя рыбками?

— Да вы не расстраивайтесь, товарищ Гондаш, — утешил меня Шукаев. — Ребята у меня что надо. Часто сами себе помогают. Мы тысячу километров горами прошли. Никто от голода не умер. И вот мы тут.

Смотрел я на исхудалые лица бойцов, окружавших нас, — у них только глаза горели, — и думал о беспримерных переходах, о лишениях, холоде и голоде, которые наложили на них свой отпечаток… Были здесь лица русские, были и азиатские, с выступающими скулами и раскосыми глазами, но расслышал я и словацкий говор, и это меня поразило.

— А это те, кто не дал себя разоружить и арестовать. Бежали в горы и присоединились к нам. Сначала трудно им было, теперь попривыкли… Эй, ты там! Брось-ка дрючок, живо!

Знаете, на кого закричал Шукаев? На какого-то закопченного татарина. Тот, дергая коня за поводья — конь, видно, не слушался, — грозил ему здоровенной дубинкой. Услышав окрик командира, парень бросил дубинку и вытянулся как свеча. Потом смущенно принялся расчесывать коняке гриву. Да, дисциплинка!

В это время шел мимо нас человек с лицом, обмотанным грязной тряпкой, и с мутными глазами.

— Поди-ка сюда! — приказал ему Шукаев.

Он сам размотал тряпку. Под нею открылся огромный нарыв, чуть ли не с кулак.

— Ступай к фельдшеру, да сейчас же. Он тебе намажет чем нужно и перевяжет. Хоть немножко-то полегчало? — и он хлопнул парня по плечу.

— Почти прошло, — процедил тот сквозь зубы, превозмогая боль.

Вот так при первой же встрече с подполковником Шукаевым я понял, как велико его влияние на бойцов, которых он привел сюда с Украины — через Карпаты, через Мураньское плато, как я позже узнал. Одним словом, это был командир, какого поискать. Его строгость и справедливость, мужество, решительность и предусмотрительность, его забота о людях и любовь к ним — все эти свойства открывались мне всякий раз, когда ребята рассказывали разные случаи из их боевой жизни под началом Михаила Илларионовича.

Но вернемся к задаче, которую с таким доверием возложил на мои плечи славный подполковник. Доверь он ее, к примеру, вам — ручаюсь, пришлось бы вам выкапывать из земли коренья, а отощавшие лошади грызли бы кору молодых буков. За это ручаюсь, хотя вовсе не хочу вас обидеть.

Хлеб, мясо, сало! И — сено, овес!

Но конечно, в первую голову надо было думать о людях.

— Подполковник, — говорю я, глядя ему прямо в глаза, — бог один, я же всего лишь человек и чудес творить не умею. Пойду я сейчас к одному мельнику — только на него у меня и надежда. Посмотрим, на нашей ли стороне счастье.

Шукаев прищурил глаза и так глянул на меня этими щелочками, словно ножом полоснул:

— О каком таком счастье вы толкуете? Тут вам не лотерея! Дело идет о жизни людей. Пусть-ка мельник покажет, знает ли он свой долг.

Пересек я тогда Большое Болото и стал спускаться в долину, которую мы называем Калично. Вдали забелели стены мельницы в Разточном.

Мельник, слава богу, оказался дома.

— Так и так, — говорю. — Пришли к нам гости. Гости пришли, и много их. Есть хотят. Дадите?

Мельник засунул большой палец за ремень, сдвинул шапку на затылок и без колебаний ответил: